— Мы может называть его Додо, — слышу ее измученный шепот. — Как птицу из «Алисы».
Я не успеваю придумать ответ, потому что Тамара Сергеевна смотрит на меня и говорит:
— Ребенок сам не выйдет, нужно делать надрез.
— Пожалуйста, помогите ему! — плачет Полина.
У нее опять паника, и я инстинктивно прижимаюсь губами к мокрому виску. В груди жжет от отчаяния: какой смысл во всем, что у меня есть, если я ничем не могу помочь ей сейчас?
— С Додо все хорошо, Полина, — успокаиваю ее, пока меня выворачивает наизнанку, и во рту нет ни единого умного или подходящего слова.
— Ты умница. Я обязательно расскажу ему, какой храброй была его мама.
Слова кажутся такими тусклыми, бесцветными, обыденными, но каким-то чудом это работает: Полина кивает и снова трется носом о мою щеку.
— Просто маленький надрез, ничего страшного. Будет пара швов, — поясняет врач и я жмурюсь, когда акушерка вкладывает скальпель ей в ладонь. — Давай, Полина, еще разок — и Доминик появится на свет.
Мой сын еще не родился, но, кажется, уже весь мир знает, как его зовут.
И это не моя заслуга.
На последней схватке Полина все-таки кричит. Не громко — сил у нее совсем не осталось — но так отчаянно, что мне хочется разорвать каждого человека в пределах видимости, потому что никто из них не может ей помочь. Я втягиваю воздух полной грудью, потому что вот-вот рвану и…
Полина роняет голову на кушетку, а доктор поднимает маленький сморщенный комок.
Я готов реветь от счастья, как последняя баба, потому что первый крик моего сына — это мое персональное волшебство. То, о чем я просил с самого детства, как подарок за все Дни рождения и новогодние праздники за каждый из моих тридцати шести лет.
— Все, родители, вы хорошо справились, — хвалит доктор и укладывает Доминика Полине на грудь."
"Она тут же обнимает его ладонями, плачет и смеется, когда малыш смешно корчит рот. В маленьком новорожденном комочке нет ничего красиво в этот момент, но мой сын — самое прекрасное, что я видел в жизни.
Мой сын — и его полностью обнаженная в каждой из своих эмоций мама.
Полина берет меня за руку — чертовы пальцы, снова дрожат! — укладывает ладонь на влажную спинку.
— Это твой папа, Додо, — глотая слезы, говорит Полина.
Наверное, когда Господь совершал таинство творения мира, у него было такое же глупо-счастливое выражение лица, как и у меня в этот момент.
