Дал выдох косым, полагая, что так будет неочевидно, как зафаршмачило системы. Глянул. Блядь. Не смог себя ограничить. За ребрами сходу заиграло. Нет, не песнями. Разъебло теремок.
Глаза, губы, линии – все очертания, которые, как показала разлука, могу по памяти на любой деревяшке отчеканить – держали дистанцию. На позиции отчуждения.
В общем, развязка получалась такой, сука, болезненной, что лучше бы меня в горах на мине порвало.
Подтянув рожу под контроль, с излишне хмурым, а по факту убитым видом присел на корты.
Открылся. Принял сына. Тот вжался с разбега. Не успел я обнять, егозой завинтился в кольце моих рук.
– Па-па… Па-па… – топил, перебивая себя хохотом.
Только на смех и брал перерывы. Этот смех, зарождаясь в столь маленьком человечке, обладал неимоверной силой. Выносил всю округу. Если бы я был не я, сказал бы, что мы имеем дело с каким-то, сука, волшебством.
«Вот щас… Уже щас… Отпущу…» – говорил себе.
И продолжал держать.
Тело помнило, как обращаться с мелким.
Но ощущения из-за давности шли с перегрузом.
Пристроил пятерню на крошечном затылке. Опуская веки, тормознул все движения, чтобы пройтись носом по макушке и вдохнуть запах. И Севка, поймав раздачу, замер. Вцепившись мне в шею защепами, с особым доверием тихонько задышал.
Нутро скрутило. Пустило фаршем. Но так как по большей части от счастья, то будто в обратку: когда уже перемолотое, без кости, лезет наружу, как сдобренное дрожжами тесто. Хвала Богу, не было нужды в глухую гасить.
С чувствами к сыну я имел право жить. Мой. Навсегда. Никто, блядь, не отнимет.
– Ну че ты, боец? – хрипнул позже, когда смог отстраниться и взять в фокус лицо. – Растешь не по дням, а по часам. Самосвал освоил? Прям зашло, смотрю. Все сам, да? Мужик.
– Сам, – выдал, как боевой клич. Оторвавшись от меня, посмотрел на Милку. Пальцем ее заругал: – Мама, ну-ну! Сам!
Я усмехнулся, до странного, сука, млея, от того, что в моменте реально поймал в пацане конкретно свои повадки.
Как это, на хрен, возможно? Ребенок же.
Не просто мини-копия. Дите. Но ген, который пальцем не размажешь, буквально орал, что оно мое.
В приграничье я втирал про цветочки и ягодки в плане чувств. Сейчас в моем организме начался гребаный сбор урожая.
И все это при Милке.
Сдерживая реакции, которые, мать вашу, не сдерживались в принципе, я, сука, аж побагровел. Целиком и полностью.
Расшатало, пиздец как."
"И я не удержался. Снова скосил взгляд на СВОЮ.