Каждый взмах оборачивался громовым провозглашением силы, а каждый промах — землетрясением, отдававшимся в стальных костях грота.
Каждый раз, когда проворный генерал уходил за долю мгновения до того, как молот, размерам с небольшой дом, размазал бы его по камням, те, в свою очередь, взрывались дождем острой гальки и камней.
Но Хаджар, все так же, оставался лишь дуновением ветра, лишь тенью, мерцающей и танцующей на краю безумия.
И его танец был не только физическим, но и умственным, эдаким своеобразным испытанием на смекалку и выносливость.
Разум Хаджара был так же проворен, как и тело, неустанно просчитывая каждый шаг, каждый вздох, предугадывая траекторию полета неумолимого молота. Когда-то давно для этого ему требовалась помощь нейросети, теперь же он был и сам способен на подобное даже не столько на уровне разума, сколько подсознания — оголенных инстинктов, срабатывающих быстрее, чем генерал успевал о них подумать.
Земля содрогалась от ярости голема, не способного поймать верткую мошку.
При каждом ударе исполине в воздух взлетали мелкие камешки и пыль. Гром движений голема звенел ритмичным боем кузнечных молотов, извещающих о приближающейся гибели, на который Хаджар отвечал тихим шепотом собственных движений, шелестящих зимним ветром.
Будь в гроте хоть кто-то, сведущий в путях меча и поля брани, то оказался бы заворожен мастерством генерала. Тот словно не сражался, летя вдоль поля, а будто демонстрировал нечто, напоминающее скорее искусство, чем поединок.
Движения Хаджара представляли собой серию плавных, бесшовных переходов, плавно перетекая одно в другое, сливаясь в неистовых по скорости сериях, чтобы затем замереть в практически безмолвной покорности, лишь чтобы вновь взорваться пожаром блеска и скорости.
Он двигался в ритме, который, казалось, совпадал с биением сердца грота, перекликаясь древними камнями, окружавшими сражавшихся. Его взгляд, острый и сосредоточенный, не отрывался от голема, улавливая каждый его порыв, каждый нюанс движения.
Голем, при всей своей неоспоримой мощи, был существом вполне предсказуемым, а его удары пусть и мощными, но лишенными изворотливости и хитрости, свойственной человеческому противнику.
Хаджар, разумеется, пользовался этим.
Его тело изгибалось и раскачивалось с легкость, которая резко контрастировала с грубой силой голема. И в этом контрасте заключалась своя, особая красота: изящество человеческой ловкости против неумолимой механической силы голема.
