На столе, конечно, самовар с начищенными медными ручками, самодовольно и сыто сияет даже хмурым осенним вечером.
Попав первый раз в эту квартиру, Глафира долго прикидывала, спросить или не спросить, а потом все же спросила.
– Скажи мне, Разлогов, – сказала она, когда они сели в машину, – ты вправду там жил?!
– Почти нет, – ответил Разлогов, выворачивая на набережную. Легко ответил, без раздумий. – Когда я понял, что здесь предполагаются… инсталляции на тему русской дворянской жизни, мне уже было все равно.
– Инсталляции? – задумчиво переспросила Глафира.
– По-моему, это как-то по-другому называется!.."
"– Какая, на хрен, разница, как это называется! – огрызнулся Разлогов вяло. – Ко мне это не имеет никакого отношения. Я на работу ходил, понимаешь? И там работал, на работе-то! Понимаешь?
Тогда она ничего не поняла, но сейчас, пожалуй, уже понимает.
Это не имеет ко мне отношения, и точка. В этом весь Владимир Разлогов! Как только он понимал, что человек, или событие, или что угодно «не имеет к нему отношения», его невозможно было ни остановить, ни удержать.
Он делался равнодушен и скучен, и казалось, проще умереть, чем вернуть его интерес и внимание.
Только вперед, всегда вперед, а события, вещи, люди – просто отработанный материал. Было и прошло.
– Очень чаю хочется, – пробормотала Глафира и глянула в сторону старухи-сфинкса. Старуха пожевала губами и ничего не ответила.
Глафира вздохнула.
Интересно, как Разлогов жил – с ними обеими, со старухой и актрисой? Как он тут ел, спал, просыпался, курил? Где лежали его вещи и спала его собака?
У Разлогова всегда были собаки.
Бразильский мастиф Димка, названный так в честь поэта и писателя Дмитрия Горина, с которым Разлогов дружил, пропал из дома, когда хозяина не стало.
Глафира была твердо убеждена, что мастифа убили.
Живой мастиф никогда и никого не подпустил бы к живому Разлогову, и в этом состояла одна из самых трудных загадок, которые Глафире предстоит разгадать!..
– Принесите мне чаю! – громко сказала она старухе.
Сейчас нельзя думать о Димке и о Разлогове, никак нельзя! – Слышите?..
Старуха посмотрела сначала на Глафиру, а потом на ее вещички, которые держала в руках.
– Вот Марина Олеговна распорядится…
Двустворчатые двери с льняными занавесками на латунных растяжках – ничего общего с дверьми в разлоговском доме! – распахнулись, и на пороге показалась Марина. Щеки пылали лихорадочным румянцем, аристократическая рука придерживала у горла белую пуховую шаль.
