Не-ет, Дрюнь, я б ему никакие кольца под нос сувать не стала, но он ведь бросать меня приехал, зараза такая! Если б не бросал, я бы, конечно, ни слова, ни полслова ему не сказала! Он же думал, что я его на самом деле обожаю, жить без него не могу!
Тут она отвернулась от зеркала, прыгнула на Прохорова и пропела нежно:
– Он же не знал, дурашка, что я люблю Дрюнечку! И больше никого! А ты меня любишь?
– Я тебя ненавижу, – отчеканил Прохоров.
Старуха мыкалась на крыльце под фонарями. В руках у нее был плед.
– Сдурела! – начала она, когда мрачная и бледная Глафира показалась на дорожке. – Куда кинулась-то из дому? Топиться, что ль, побежала?! Или лягух по лесу ловить? Дак они все спят, лягухи-то!
Она накинула Глафире на плечи плед и заглянула в лицо.
– Давай-давай! Шагай!
Глафира, тяжело ступая, как будто на плечах у нее лежал мешок с цементом, держась за перила, кое-как забралась на крыльцо и вошла в дом. Старуха прикрыла за ней дверь.
– Чаю щас подам. А ты сядь и сиди.
Только носки-то скинь! Скинь, мокрые все! Недосуг мне с тобой возиться, мне к Марине надо!
– Расскажите, – потребовала Глафира. – Сейчас же расскажите, Вера Васильевна!
Старуха исподлобья посмотрела на нее и пошла было на кухню, но Глафира ее остановила.
– Нет! Расскажите мне немедленно!
Старуха вздохнула и присела на диван рядом с Глафирой. Вид у нее был сурово-печальный. Глафира отвернулась.
– Ну?
– Баранки гну! Чего там рассказывать, только душу рвать! Ребеночка Марина хотела, сильно хотела.
Радостная такая была, светлая, голубушка моя. А потом… уж не знаю, чего там у них вышло… только… – старуха поджала губы, – он от нее ушел, пес этот! А мы дачу тогда снимали. Ну я и пошла на станцию, каждый день ходила, молока, хлебца, мясца прикупить. Ну малинки… В рынок ходила, – пояснила старуха, как будто это имело значение.
– И дальше что?
– Что, что! Рынок – дело небыстрое, пока туда, пока сюда, так часа два-то и набежало! Подхожу, гляжу, машина отъезжает, шоферюга за рулем вот такой мордатый! Ну я в дом.
А она… она… – глаза у старухи налились чистыми, детскими слезами и покатились по морщинистым старческим щекам тоже как-то очень по-детски, – …она лежит, голубушка моя… вся голова в крови, живот… ох, ты, Господи, прости… живот весь в синяках да кровоподтеках… и рвет ее, и мотает из стороны в сторону… Говорит, муж приезжал… Что ж ты-то мне душу вынимаешь?! – вдруг рассердилась она и поднялась.
