И вдруг Антон взял этого нелепого жёлтого медведя за вторую лапу. Теперь они выглядели, как семья, точнее так, как обычно рисуют дети. Папа, мама и между ними ребёнок. И они держатся за руки. Только мои дети так стояли и держали за лапы медведя. Вдруг они раскачали его, как на качелях, и кинули мне. От испуга, что этот медведь собьет меня с ног, я и проснулась.
Сегодня сороковой день, как нет моих деток. Зачем мне такой большой дом, если живу я только в двух комнатах? Нет, не о том я сейчас думаю. Сегодня я должна буду опять сидеть и слушать про то, какими замечательными были мои дети.
Как будто я сама этого не знаю!
На кладбище опять было много народу. Меньше, конечно, чем в день похорон, но это и понятно. Жизнь продолжается. Так же плывут облака по небу. Так же поют птицы. Интересно, а мои дети их слышат? Говорят, что души умерших сорок дней остаются с нами. Прощаются с дорогими при жизни местами. Значит, сегодня души моих деток улетят туда, откуда мы все родом. Как же я хочу туда, к ним. Зачем я здесь, когда они там?
Вдруг я почувствовала, что кто-то держит меня за руку.
Ладонь была горячей. Неестественно горячей. Я уже привыкла к холоду. Хотя нет, не так. С холодом мне комфортнее. Когда были живы мои детки, было жарко. Было лето и много солнца. В моей жизни было целых два солнца. Анюта и Антон. А сейчас наступила зима. Хотя ведь после лета должна быть осень. Да, правильно, осень. В моей жизни теперь тоже осень, а осенью должно быть холодно – это правильно. Тогда откуда эта горячая рука?
Я повернула голову, чтобы узнать, кто и зачем держит мою руку.
Оказалось, мужчина в инвалидной коляске. Я пыталась понять, почему мне так знакомо его лицо. Он был худощав, и кожа была какого-то неестественного цвета с желтым оттенком. Или это его ярко-желтая куртка так окрасила его лицо. Надо же какой нелепый цвет у куртки.
Мужчина почувствовал, что я смотрю на него и перевел взгляд от могил на меня. Его глаза горели каким-то лихорадочным огнём. Да у него же температура, вдруг поняла я.
Тогда, что он здесь делает?
– Кать, Катерина Петровна, извини, меня не отпустили на похороны. И даже на девять дней.
– Миша, ты?
Я не верила своим глазам. Вот этот худощавый мужчина, сидящий в инвалидном кресле, в нелепой куртке и ещё более нелепой шапке Михаил?
– Миша, у тебя же температура. Что ты здесь делаешь? Тебя выписали с температурой?
– Выписали, вот только что. Я уговорил медбрата привезти меня сюда. Вот он даже куртку и шапку мне дал.
