– Мне очень интересно, как был проделан фокус с собаками, – признался Илюшин. – Или это был элемент случайности, который удачно вписался в остальной план?
– Нет, Макар, не был.
– Хм. Дай подумать... Супруга подложила тебе в карман приборчик, который вызывает агрессию у животных?
Бабкин рассмеялся, покачал головой.
– Все куда проще. Если я скажу, что стаю прикармливала все та же Голишко, этого будет достаточно? Кстати, вожак, как я позже убедился, умнейший пес, хорошо понимающий команды.
– А, вот в чем дело! Она подала команду, когда ты вышел из подъезда?
– Совершенно верно.
– Откуда? Неужели ползла по-пластунски за песочницей?
– Пряталась в детском домике. Взрослый человек в нем легко помещается, если сядет на скамеечку, а через окошко она могла меня видеть и подать команду псу, когда я отвернулся.
– Понятно...
Илюшин побарабанил пальцами по столу, бросил короткий взгляд на хмурого Сергея, вспоминавшего события восьмилетней давности.
– И в результате ты с ней развелся.
– В результате я с ней развелся, – как эхо, откликнулся тот.
Бабкин вспомнил: когда он вернулся домой, открыв дверь своим ключом, Ольга ничего не услышала и не отреагировала, когда муж вошел в комнату. Она стояла возле окна, грызла светлую прядь, покачивалась с ноги на ногу – привычка, приобретенная ею в спортзале, – и на короткое время Сергей почувствовал угрызения совести от того, что собирался сказать и сделать. У него мелькнула догадка, что, возможно, он ошибается, Оля и в самом деле его любит, только за годы брака любовь ушла глубоко внутрь.
А теперь, перед угрозой развода, проявилась снова, и жена не нашла другого способа, чтобы удержать его, кроме выдумки с гадалкой.
– Оля, – тихо позвал он, и жена резко обернулась.
Он отметил, что за пять лет их брака из анемичной девушки с неинтересными, но миловидными чертами лица она превратилась в женщину. Но не в такую, в которую превращаются иные анемичные девушки, приобретая заманчивую округлость форм и тот особый взгляд, который привлекает мужчин.
Ольга стала похожей на закаленную даму, прошедшую сквозь тяготы семейной жизни и сформировавшую мнение обо всех мужчинах на свете, с ежесекундной готовностью к защите, а то и к нападению. Брови она не выщипывала тонко, как раньше, а оставляла широкими, и они придавали грубоватость ее лицу. Уголки губ чуть опустились, и больше не читалось на ее лице постоянной готовности улыбнуться чужой шутке, даже не самой смешной.
