– А разве год в ее возрасте мало? Это мы с матерью вниз растем, а она вверх… Мать, кстати, плохо себя чувствует… Ты что-то и не спрашиваешь…"
"– Не успел еще… Хотел спросить…
– Плохо чувствует… Тоже хочет с тобой повидаться… Еще тут кое-какие мысли есть… Приезжайте все… А очередной отпуск когда?
– Надеюсь, удастся соединить… Тогда отдохну уж до усталости…
– Ладно… Может, в деревеньку съездим все-таки…
Родная деревня Пашкованцево, похоже, ночами отцу снится… Да он и говорил как-то, что снится… Все мечтает купить там домик, если не свой, старый, которого давно уже, наверное, в помине нет, потому что дом был старым уже в годы отцовского детства, то хотя бы другой, но в той же деревне… Чтобы летом туда ездить… Чтобы на все лето из московских выхлопных газов… И сына туда свозить, потому что сын ни разу на родине отца не был…
– Обещать, папа, не буду… Как получится… Как обстоятельства сложатся…
– Ну, ладно… А то я размечтался уже… Лечись и звони… Мама твоего звонка ждет… Завтра позвони, сейчас она уже спит…
– Я позвоню, – пообещал Алексей…
* * *Утром, когда старший лейтенант Пашкованцев собрался идти на перевязку, под окном хирургического корпуса госпиталя остановился «уазик» со звездочкой и надписью на дверце: «Военная комендатура».
Алексей понял, что это за ним, но перевязку отменять тоже было нельзя, и он пошел сперва на перевязку. Осмотреть рану, как она заживает, зашел лечащий врач, не тот, что операцию делал, а военный, погоны которого старший лейтенант так ни разу и не видел под медицинским белым халатом.
Врач долго и больно давил на ногу и старался при этом посмотреть в глаза Пашкованцеву, словно желал убедиться, что старшему лейтенанту больно. Не в том, что не больно, а именно – больно… Это раздражало, но Алексей терпел боль молча.
Рану промыли биглюконатом хлоргексидина, наложили тампон, пропитанный той же жидкостью, и перебинтовали так туго, что повязка мешала.
– Послабее немножко можно? – спросил Алексей молоденькую медсестру, совсем девчонку, и не очень умелую.
Та покраснела.
– Можно… – Медсестра размотала бинт и намотала снова, теперь уже слишком слабо.
– А можно я сам? – попросил Пашкованцев. – Я сам лучше чувствую, как надо… свою ногу каждый человек лучше чувствует, чем чужую…
Так он попытался медсестру успокоить. Медсестра убрала руки, и старший лейтенант с делом справился быстро – и сделал все так, как следует. Чтобы повязка и кровообращение не нарушала, и чтобы не падала.
