Наружу остались торчать только часы. Стас, синхронизировав время своей наручной «Славы» и механизма, перевел белую стрелку на половину третьего, неловко перекрестился, забыв об атеистических взглядах, и вышел из казармы с канистрой в руке."
"Безлунная ночь благоволила недобрым начинаниям. Лучи прожекторов, тянущиеся со сторожевых вышек, лениво перемещались вдоль внешней стороны периметра, совершенно не интересуясь происходящим внутри. Редкие фонари освещали лишь небольшие пятачки под собой. С утра до вечера полный снующего взад-вперед народа двор опустел.
Оконца казарм тускло светились желтизной притушенных на ночь керосинок.
Стас, тревожно озираясь, свернул влево и направился мимо соседних казарм к складу. Подойдя на полсотни метров, остановился и присел, выжидая. Двухминутное наблюдение никакого движения поблизости не выявило.
«Значит, внутри засел. Это плохо. Изнутри любое шуршание по крыше слышно будет».
Он досадливо поморщился, но, памятуя о времени, двинулся вперед.
Тыльная стена склада имела чуть более двух метров в высоту.
Покатая, градусов под тридцать, крыша была залита тем же черным веществом, которым обмазывались деревянные стены домов. В затвердевшем виде оно создавало хоть и гладкую на ощупь, но неровную поверхность с множеством ступенчатых наплывов. Бесшумно протолкнуть металлическую канистру по таким «ребрам» не представлялось возможным, а оставлять ее лежащей с краю было глупо.
После недолгого раздумья Стас скинул шинель, расстелил на земле, сложил вдвое и, спеленав канистру таким образом, чтобы пуговицы оказались сверху, завязал рукава.
Еще раз оглядевшись, он нажал кнопку включения часового механизма, поднял войлочный конверт с горячим приветом внутри, максимально осторожно положил его на крышу и не спеша протолкнул стволом автомата вверх.
Когда Стас вернулся в казарму, на часах было десять минут третьего.
Лелея надежду, что никто из коллег не заинтересовался его долгим отсутствием настолько, чтобы заглянуть в сортир, он поставил автомат у изголовья и лег, подложив под голову руки взамен приговоренной к кремации шинели.
А в мозгу, громко скрипя шестеренками, отсчитывал секунды адский хронометр.
Через двадцать минут глухой хлопок возвестил о начале второй стадии плана.
– Блядь! Где это?! – вскочил с койки и заорал, будя остальных, Кумач. – В периметре ебнуло! Опять Центровые лезут!
На улице завыла сирена. Зазвучали, быстро множась, неразборчивые крики.
