— Противоядия у меня с собой нет. — И я посмотрел на него в упор. — Я лишь разыгрывал идиота, не обольщайся.
— Почему же? — свесил он голову. — Если я прострелю тебе что-нибудь типа ноги или печени… Уверен, я стреляю лучше тебя.
— Ты сдохнешь мучительней меня.
— И в этом есть что-то, не находишь? Мы с тобой убиваем друг друга из-за моей жены, — оскалился он. — Я всегда знал, что она сведет меня в могилу. Эта холодная стерва тебе не по зубам. Ты ей не нужен. Это я ее приручал долгих пять лет, и то она прижала меня к ноге… Ледяная до самого сердца неспособная на тепло женщина может лишь притягивать мужчин, но ничего не отдает взамен, а ты только подсаживаешься на нее, как на наркоту, и уже не можешь без очередной дозы…
Я медленно поднялся с кресла и сложил руки в карманы, направившись к окну.
— Твой мир искажен личностной неполноценностью, — начал я медленно, глянув вниз. — Ты как гниль — поражаешь все, чего касаешься. Наде не повезло. Но, в отличие от тебя, она — полноценный талантливый человек с жаждой жизни и свободы.
Ее довольно просто сделать счастливой. Но ты этого никогда не поймешь. Тебе нечем. В тебе не предусмотрен этот механизм, и это выглядит жалко.
Зачем я его провоцировал — хороший вопрос. Мои личные давние счеты с людьми, одержимыми сомнительными целями, не давали покоя. Когда твою личность растаптывают, превращая в животное на цепи, нашпигованное ядом, такое невозможно простить… Но Айзатов не при чем. Он просто напоминает тех, кто однажды лишили меня всего.
И он не повелся.
Не полез в ящик за пушкой, не стал разыгрывать из себя героя. Я знал, что он не собирался умирать. Не было в нем жажды драматизма или поиска смысла жизни, и уж за Надю он свою жизнь отдавать не будет. Ему тоже захочется вернуть чувство собственного достоинства после сегодняшнего дня. Но он не на цепи и не в грязи. Его ребра целы, а яд…
… Яд — дело поправимое.
Когда его мобильник зазвонил, я не двинулся с места."
"— Приехали, — констатировал Айзатов. — Что дальше?
— Я возвращаюсь на парковку с кем-то из твоих.
Вы передаете мне Надю, и мы с ней уезжаем. А потом я звоню тебе и сообщаю, где противоядие.
Он медленно добрался до кресла и тяжело в него опустился:
— То есть, если ты не позвонишь…
— Я уже говорил, что мне не нужен твой труп в послужном. Я — врач прежде всего, и моя цель — спасать жизни, а не отбирать их. Но для тебя я готов был сделать исключение.
— Мне… снова нехорошо. — И он снова задышал часто.
— Твое время выходит.
