Но только это уж на самый крайний случай. Пока что была возможность порешать все миром.
Нас долго вели по полям, мимо воронок, траншей, рытвин. Судя по всему, здесь постоянно проходили учения.
Штаб располагался в черном от времени бревенчатом доме. Нас завели внутрь, и старший гордо доложил:
– Вот, шпионов поймали, товарищ полковой командир! Утверждают, правда, что не шпионы.
– Так какой же шпион сразу признается! – хохотнул сидящий за столом полковой командир, в петлицах которого сверкали три шпалы. – Все, свободен.
Продолжать службу.
– Есть, товарищ командир!
Красноармеец вышел. А мы стояли в ряд, потупив взор.
Полковой командир вылез из-за стола, грозно прошелся перед нами, пристально разглядывая. Был он орел орлом: рост высокий, плечи широкие, взгляд пылкий. Вот только немножко портил картину нос картошкой, вовсе не орлиный. На гимнастерке у него был прикручен орден Красного Знамени – геройская награда, значит, повоевал хорошо.
– Шпионы, значит, – проговорил полковой командир.
Потом резко шагнул к Батько. И обнял его.
– Ну здорово, старый черт! – похлопал он по плечам старого террориста.
– Да вот, пришел тебе нового головного нашего представить, – кивнул на меня Батько.
Полковой командир приветливо кивнул:"
"– Рад вас, родные души, увидеть. Присаживайтесь. Разговор серьезный будет.
Жестом предложил нам располагаться на стульях перед широким длинным столом, заваленном бумагами и книгами. И я с видимым облегчением перевел дыхание. Все же сволочь Батько порядочная.
Предупреждать надо!
– Что за серьезный разговор без наперстка горилки? – требовательно посмотрел на хозяина «первый министр».
– Вот умеешь в корень зрить! – улыбнулся полковой командир.
Появилась на столе и горилка, и закуска. Потек мерной рекой неторопливый, с расстановкой, разговор, во время которого я сумел составить некоторое представление о командире сего подразделения. Таких людей я видел немало в военной среде. Воодушевлен, предельно идеологизирован национальной идеей и прямой, как шпала в его петлице.
После зажигательной речи, которую толкнул Петлюровец о наших целях и о свободной Украине, командир расчувствовался аж до слез. И определил нас как своих, поэтому говорил обо всем откровенно, нисколько не стесняясь. В том числе и о перспективах вооруженного выступления против большевиков, от которых он получил орден, но зов нации для него с некоторого времени звучал куда громче комиссарских призывов о мировой революции.
