Мотька опешил, услышав, что ему предлагают.
– Так я без вопросов, век воли не видать! Только зачем я вам нужен? – засуетился он.
В кодлу Басмача входили такие амбалы, от одного вида которых у Мотьки чуть сердце не выскакивало из задницы. Да и другие люди Холеного были им под стать.
– Сгодишься, – ухмыльнулся Басмач. – На подхвате будешь – вдруг на что и понадобишься по мелочи. Дел у нас много, всякое говно тоже нужно. Или думаешь, я тебя себе на смену готовлю? – Он посмотрел на Мотьку так, что у того душа ушла в пятки.
Сладкие надежды были развеяны в прах.
– Какое там, ты что! Я ж понимаю… Свое место понимаю!
– Вот и хорошо, – заключил Басмач. – Тебе от нас много пользы будет – уже не сам по себе, должен понимать. Но уж если и правда чем понадобишься – хоть сдохни, а сделай, – добавил он с угрозой в голосе.
– Ясен перец, сукой буду, – заверил Мотька.
Теперь Мотька ждал, какие последствия будет иметь разговор с Басмачом. Тот насчет него выводы сделал, теперь доложит Холеному. А что тому взбредет в голову – никто не знает.
Он то одно решит – и всем делать, хоть сдохните, то другое – и опять всем сдыхать, а делать! И звереет, если что не сразу удается, даже плевое какое-нибудь дельце, каприз какой-нибудь. Но если уж достиг больших вершин, значит, имеешь право на капризы. Даже наоборот – уважения прибавляет, когда во всем своего добиваешься, не зная мелочей.
Группировка Холеного была теснее других связана с Северным Кавказом. Именно он держал руку на «транзите», после того как отшил дагестанцев и расстрелял трех быков Лысого.
Теперь он властвовал над трассой, получая львиную долю со всех перевозок – от партий ранних огурцов и паленой водки до грузов наркоты и краденых товаров."
"Вообще-то в таком деле не было мелочей, за всем нужен был глаз да глаз. Так что действительно мог сгодиться и восемнадцатилетний Мотька: Холеный зорко следил за подрастающим поколением, выделяя особо перспективных и тут же забирая к себе в пристяжь. А Мотька, несмотря на то что все об него ноги вытирали, вполне мог считаться перспективным: ушлый и дошлый, готовый пролезть во все дырки и в лепешку расшибиться, выполняя поручение.
Иначе с ним и разговаривать бы не стали.
Как он вскоре понял, использовали его только для сбора информации: кто, где, чем дышит, с чего живет. Мотька был ценен тем, что по роду своих занятий знал жизнь не только блатных, но и обыкновенных людей – соседей по дому, в котором жил один после смерти матери, их друзей и знакомых, знакомых их знакомых.
