Зато его подчиненная от радостного восторга несколько раз подпрыгнула в кресле, высоко вскидывая руки вверх:
– Йес, йес, йес! – потом замолотила кулаками по подлокотникам кресла: – Ну все, голубчик! Будешь ты у меня на сковородке жариться, будешь! Еще и радоваться при этом! Ну, я тебе теперь устрою-у-у…
Шеф не смог удержаться и с ядовитым скепсисом оборвал шумную реакцию Александры:
– Подобные эмоции не помешают делу?"
"– Не помешают, Пыл Пылыч! – Девушка мгновенно сменила свою ипостась, превратившись за неуловимый миг из радостной, беззаботной школьницы в готовую стремительно рвануться в сторону любой жертвы серую молнию смерти: – Хочу предупредить, что если моя догадка с детьми подтвердится, то это будет первый случай, когда после мокрого дела я не потеряю сознания.
Наверняка мне обязательно захочется еще раз сорок оживить, а потом новым способом умертвить этого подонка.
– Вот видишь… Э-эх! – Шеф протяжно и равнодушно зевнул, всеми силами показывая, как он игнорирует ощущаемую физически смертельную опасность, которая, казалось, затопила всю комнату.
– Эмоциями ты уже перестала управлять. Забыла, что ты на работе, а не в диком лесу в роли Робин Гуда. Для нас приказ – превыше всего! Скажут отрубить руку – сделаешь только это. Прикажут что-нибудь откусить – так и сделаешь. Но! Ни единого движения больше! При конечной ликвидации или завершении всей операции никакой инициативе места нет. А что я вижу перед собой? Вульгарная бесстыжая секси, всю ночь общавшаяся с каким-то кобелем, теперь сидит и строит из себя обелиск высокой морали и поборника справедливости.
Смешно, честное слово…
Покаянно опустив голову, Александра прикрыла на короткое время сверкающие глаза и пробормотала:
– Это я просто подурачиться решила. Забудьте… – И сразу с прежней развязностью устроилась в кресле удобнее. – И с чего объект начал мои поиски?
Напряжение в ментальной атмосфере комнаты стало быстро рассеиваться, но ветеран оперативной и сыскной работы, прошедший через горнило неисчислимых кровавых спецопераций, четко осознал, что впервые в своей жизни он испугался.
Причем не сидящей перед ним хрупкой фигурки, а того, что таилось в этом девичьем теле. На лице он так и продолжал сохранять высокомерное язвительное выражение, но вспотевшие ладони постарался незаметно вытереть под столом о брюки. В мыслях отложилось четкое определение:
«Опасна! Очень опасна! – и некоторое сожаление: – Эх, Шурка! Не доживешь ты до пенсии.
