— Работал, как мог, старался, ни о чем таком не подозревал… Только не говори, что это требуется Родине, не поверю… Мы ведь многого добились в своей работе, ты вспомни… Секретарь предисполкома Решетников — он ведь оказался махровый враг, в квартире под полом радиостанцию нашли… А эти якобы немецкие колонисты, прибывшие из Одессы, которых мы неделю выслеживали и взяли, когда они на электростанции диверсию пытались устроить… Разве это не конкретные результаты работы? Да я ночами не спал, Инга забыла, как я выгляжу… Посмотри, что они со мной делают, Павел Егорович.
Спать не дают. То настольную лампу в рожу, то кулаком в зубы… Они не только в халатности и некомпетентности меня обвиняют — навесили ярлыков, дескать, я с румынской и венгерской разведкой спелся, прячу их агентов в городе, разлагаю свой коллектив. Будто я специально группу Берзина под удар поставил — напел им небылиц, они и отправились на хутор, где их положили… Вот скажи, разве это не бред? Ты запомни этих нелюдей — следователи Архипов и Терешкин, сволочи те еще, причем некомпетентные, в элементарных вопросах не разбираются…
«А ведь сам, поди, людей допрашивал, — мрачно подумал Шелестов, — разве должность к тому не обязывает?»
— Павел Егорович, ты же знаешь меня… — Арестант опять зашелся пугающим кашлем.
— Знаю, Николай, конечно, знаю, — вздохнул Малютин. — Насколько можно узнать человека за четыре месяца… Скажи мне честно, Николай, как подобает коммунисту: ты вовсе не чувствуешь себя виновным?
— Но не в предательстве же! — вскинул голову Костров.
— Не в пособничестве нашим врагам! А этим только дай волю, увлеклись, сами не соображают, что делают…"
"— В городе действует разветвленная сеть немецких агентов, Николай, — вкрадчиво сказал Малютин, — вы брали одного, другого — их меньше не становилось. Берзина отправили на усиление, поскольку плохо справлялись. Ты должен был работать с ним в полном взаимодействии. Берзин что-то выяснил, потянул за ниточку. Возможно, след был ложный, и все же он вошел в контакт с врагом.
Пусть Берзин волк-одиночка, не желал делиться лаврами, все хотел сделать сам, но ты-то как это проворонил? Почему не пристроил своего человека в его группу? Почему все пустил на самотек? Ты виноват, Николай, признайся. Ты самоустранился, потерял хватку.
— Ладно, Пал Егорович, я все понял, — вздохнул арестант. — Что ты хочешь от меня? В дом свой позвал. Может, ужином накормишь?
— Накормил бы, — крякнул Малютин. — Да, боюсь, не поймут такого панибратства.
