Расстелили на дне лощины немецкие прорезиненные плащи, стали отходить ко сну.
Максим дежурил первым, лежал на опушке, вглядывался в темноту. Неважно было на душе. Группа могла лишь импровизировать, не имея ни опыта, ни знаний. От идеи двигаться ночью он отказался — больше вероятность попасть в ловушку, не зная местности. Район кишел немцами, складывалось впечатление, что их не было только в этом лесу. Небо периодически озарялось, огоньки сновали по дальнему краю поля. Гудели моторы за спиной — на той дороге, где они видели мотоциклистов.
Максим напрягался, превращался в обостренный слух — не собирается ли кто высадиться? К двум часам ночи шумы стали затихать. Он глянул на часы — время будить Сосновского. Собрался покурить перед сном — отполз в лес, долго чиркал хваленой немецкой зажигалкой, затянулся с отвращением сигаретой «Империум» — дрянь, а не табак…
Утро выдалось солнечным, мелкие перистые облака уносились на запад. Проселочная дорога тянулась через ромашковое поле.
Трое немецких военнослужащих, идущих по дороге, в этой местности были нормальным явлением. Навстречу проехал шумный вездеход, в кузове подпрыгивали солдаты в касках. Пришлось отступить на обочину. Проехал грузовик с гражданскими, машиной управлял военный, рядом с ним сидел субъект в офицерской фуражке. На пеших офицеров посматривали свысока, с сочувствием.
«Не смотримся мы в пешем виде, — размышлял Максим, — в город придем и что объяснять будем?»
Желающих проверить документы пока не было.
Минут через пятнадцать они подошли к лесу, отправились вдоль опушки. Начинался разреженный березняк.
За спиной послышался шум. Опять ушли с дороги. Средние вездеходы тащили легкие полевые орудия. Из кабин равнодушно взирали водители. Замыкал колонну бронированный «Кюбельваген» с удлиненным кузовом. Водитель притормозил, сидящий рядом офицер подался вперед, бросил:
— Подвезти?
— Спасибо, — отозвался Максим. — Сами дойдем, не надо.
Офицер пожал плечами, водитель прибавил скорость. Самое время освежить знание немецкого. Преподаватели в прошлом хвалили за правильное произношение и беглую речь.
Колонна, волоча клубы пыли, ушла за лес.
«Абсолютно не смотримся в пешем строю», — удрученно резюмировал Шелестов.
— А помните, как Коган оскорбился, когда узнал, что мы его не возьмем? — вспомнил Сосновский. — Умора. Он словно и не еврей с ярко выраженной харизмой.
