Вышли к болоту. По берегу выслали дозоры, проверить далеко ли наши. Когда дозорные вернулись и доложили, пошли через болото вперёд. Шагов двести шли нормально, потом лёд начал трещать и прогибаться. Послали вперёд меня. Я лёг на живот и пополз по-пластунски, а чтобы не убежал, к моей ноге привязали верёвку, и один из фрицев пополз за мной, остальные следом, и тоже ползком. Носилки и несколько солдат остались на месте, офицер ползти мог, но нужно было разведать дорогу. Заметив занесённую снегом полынью, я прополз по самому её краю, а потом повернул налево.
Верёвка была длинная, и фриц, увидев, что я резко свернул, решил срезать угол, провалился и зарюхался в воду.
— Почему тогда не убежал?
— Я хотел, но впереди сплошные полыньи пошли, да и фриц меня за верёвку потянул, петля затянулась, и с ноги не снять, а руками я за кочку зацепился. Другие фашисты неподалёку, стрелять только потому не стали, что шум поднимать не решились.
— Дальше что?
— Фриц выполз, держась за верёвку, а потом мы поползли обратно и вернулись к берегу.
А дальше вы знаете.
— Ну и что с ним делать будем? Товарищ лейтенант. — Спрашиваю я.
— А ваши предложения? Товарищ сержант.
— Я думаю просто расстрелять. И нам позору меньше, да и другим неповадно будет.
— Поддерживаю. Вот командира роты дождёмся, составим акт и шлёпнем перед строем. В трибунал думаю, передавать не будем. Зачем сор из избы выносить?
— Да, в трибунал ни к чему, а то ещё приговорят к высшей мере социальной защиты через повешенье, колоски припомнят, ещё что-нибудь найдут.
Хотя, — может не будем торопиться? А, товарищ лейтенант? Всё-таки чистосердечное признание, плюс смягчающие обстоятельства.
— Можно и не торопиться. Во всём содеянном преступник сознался, а расстрелять мы его всегда успеем. А какие там смягчающие обстоятельства?
— Врага он в западню всё-таки завёл, хоть и не знал, что мы по его следу идём, так что можно сказать герой, почти как Иван Сусанин.
— Герой, а Родину предал.
— С этим не поспоришь, поэтому награждать его не будем, но и расстреливать тоже. А если крысятничать перестанет, то и бить его никто не будет.
— Да я, да мне, да никогда в жизни… — Поняв только то, что его не убьют, начинает оправдываться Рафик.
— Ты ещё перекрестись, правоверный. — Не выдержав, говорю я.
— А надо, — насторожился Махмуд…"
"Точку в нашем допросе поставил артобстрел, поэтому услышав завывание снарядов, залегаем там же, где сидели.
