— Стой, — успел я остановить Богдана, занесшего над головой немца огромный кулак.
— Ната, я понял, он, кажется, говорит о пушке. Спроси его, он пушку называет этим словом.
— Kanone?
— Ja, sehr grosse kanone, sehr grosse, — пленный радостно закивал головой в подтверждение своих слов.
— Он говорит…
— Очень большая пушка, — перебил я Нату. При слове kanone сразу вспомнилось слово «канонир».
А в следующую секунду из глубин памяти всплыл отрывок документального фильма, где рассказывали о гигантской пушке времен Первой Мировой Войны.
И звали ее не то Бертран, не то…
— Берта, — вслух вырвалось у меня, Grosse Berta.
Немец едва не взвыл от радости, услышав из моих уст немецкие слова.
— Уведите его и накормите, прежде чем посадите в подвал. Этот парень заслужил нормальный обед, — Богдан бросил на меня удивленный взгляд, но перечить не осмелился.
— Второго заводить? — Баск показался из-за двери.
— Да! Ната, расспроси его так же, как и первого."
"Погруженный в свои мысли и воспоминания, пытался вспомнить про тот документальный фильм.
События произошли давно, большинство информации стерлось из памяти, но кое-что я помнил. Помнил название этой адской машины и что стреляла пушка далеко огромными многотонными снарядами. Неужели Дитрих отлил такую огромную пушку, что даже воин из его армии так боялся? Думая о пушечном вооружении немцев, я не задумываясь решил, что наши пушки примерно соразмерны по своим тактико-техническим характеристикам. Ружья немцев по уровню изготовления соответствовали началу семнадцатого века.
Но как они умудрились отлить гигантскую пушку размером с лошадь? Это ведь только высота станины пушки — с лошадь, если я правильно понял немца. А ствол? Он получается метров пять, не меньше. Обычное ядро из такой разнесет стену при первом попадании. А после вперед пойдут тысячные силы немцев: даже если призвать из Берлина всех воинов, нам не сравняться с ними в живой силе. Да и ружья у них, наверное, есть, время для этого у Дитриха было.
Второй пленный не дал больше информации, но подтвердил о существовании огромной пушки, выстрел которой сносит целый дом.
Велев проводить его в подвал, вызвал к себе Гурана:
— Мне нужна бумага и чернила. Напишу письмо Дитриху, предложу перемирие и союз. Боюсь, нам не выстоять против немцев, если информация наших пленников верная.
Гуран иногда понимал с полуслова: не задавая, вопросов он исчез и вернулся через полчаса с грубым листом пергамента и чернилами красного цвета.
