И теперь, попеременно надраивая то мелом, то щеткой мраморный бок ванной, я пыталась выловить царапающие ощущения — как вертких рыбок в голубоватой воде паркового пруда.
Ощущения не вылавливались — но и мрамор так просто не сдавался.
Первое — его мать. Возможно, это и нормально, что боевика, задавшего жару (в прямом смысле этого слова!) темному Сопротивлению, опекают как младенца, но мне почему-то кажется, что нет. Беспокойство на ее лице было неподдельным и глубоким.
Второе. Светлый даже не пошевелился произвести мало-мальскую настройку домашней защиты — хотя, казалось бы.
Послевоенное время как-никак. Достаточно одного-двух темных магов, рыскающих в поисках поживы (тут я вспомнила, каков на вид этот дом, и мысленно поправила себя — ладно, укрытия), чтобы доставить обитателям бо-о-ольшие неприятности. В ту же копилку — защитить свою спальню он тоже не потрудился. А ведь опытный носо… то есть, человек. Должен бы понимать, чем чревата такая небрежность рядом с темной. Конечно, по легенде Лиза Миллс — тихоня и паинька, но год в следственном изоляторе кого угодно доведет до размахивания бронзовыми статуэтками.
Что мне помешало бы прокрасться в его комнату ночью и попросту придушить светлого подушкой (тут я призадумалась — а правда, что?)
Третье. Пожалуй, на третью позицию поставлю его отношение ко мне. С одной стороны — твердо и однозначно высказанный отказ выпускать меня на свободу. С другой… Ну, простите, никак не тянет его поведение на темноненавистника. Ни тебе насилия над беззащитной подопечной (я мысленно сплюнула, чтобы не накаркать), ни тебе тирании и унижений.
«Я уеду, займись чем-нибудь». И если бы я сама не задала ему вопрос — вполне могла бы весь день просидеть сиднем, не слишком утруждая себя домашними делами. Однозначно, должна быть логичная и весомая причина, по которой столь лояльный и уравновешенный человек, как носорог, считает опасным выпускать на свободу «бедную» «маленькую» Лизу Миллс.
Было еще четвертое — мои смутные ощущения. Но поймать их я так и не смогла, а потому просто отставила их в сторону до лучших времен, и с новым энтузиазмом обрушилась на скопления грязи.
На сей раз мое внимание привлекла раковина умывальника — мраморная, как и ванна, приятной округлой формы, но настолько грязная, что над ней даже просто умыться было противно. Не говоря уже о том, чтобы положить мыло или зубную щетку.
Я выпрямилась, сдула с лица налипшую прядь и обвела дело рук своих критическим взглядом.
