Неудивительно, что вынужденное нарушение закона и повторное заключение стало для нее таким стрессом…
И на прокурорский вопрос, уверена ли инспектор, что мисс Миллс не нарушала правил условного освобождения, Дафна Кован зашлась возмущением:
— Если вы желаете поставить под вопрос мою компетентность, будьте добры сделать это в установленном законом порядке!
В зале снова поднялся шум, и разгневанный судья угрожает выставить всех из зала суда… Я воспринимал это кусками, урывками, потому что Лиза так и не поднимает головы.
И я смотрю-смотрю-смотрю на нее, пытаясь мысленно докричаться: всё будет хорошо! Всё будет хорошо, слышишь?! Я не дам тебя в обиду!
Но она не слышит меня. Слишком углубилась в свои мысли — и могу спорить, веселого там мало… И слова «суд удаляется на совещание» я цепляю только краем сознания. Потому что моя темная поднимает на меня взгляд. И мир вокруг перестает существовать.
Лиза"
"Взгляд Мэтта я чувствовала щекой как ожог. Я не хотела на него отвечать. Я не хотела на него смотреть.
Я не хотела, чтобы он видел, насколько… Насколько он мне дорог. Зачем? Зачем засаживать в него новые крючки, которые ему придется болезненно из себя выдирать после моей смерти? Зачем показывать ему, насколько я его люблю, если это лишь усугубит его чувство вины потом? Когда он, давая показания, назвал меня своей невестой — я чуть не захлебнулась сразу от боли и счастья. Чуть не застонала вслух — ну заче-е-ем?! Зачем ты всё усугубляешь?! И я смотрела в пол, и серый день наседал на меня со всех сторон, и я изо всех сил старалась отрешиться от происходящего, утонуть в этой серости…
И вдруг случайно, неосторожно подняла глаза — и поймала его взгляд.
Ощущение было такое, будто тот самый треклятый крючок, от которого я старалась уберечь Тернера, воткнулся в саму меня. Глубоко-глубоко, в самое сердце — и выдернул его тела. И теперь это глупое сердце висит, обнаженное, трепещущее, живое, над головами людей, сидящих в зале суда, и вот-вот глупое, сорвется, упадет, покатится…Но не срывалось.
Не падало. И я смотрела на Мэтта, не отводя глаз, когда внутри меня все корчилось от боли и орало от бессильной злости: ну зачем, зачем, господи, ты дал мне это только сейчас?! Зачем дал — и сразу забираешь?! Мне же больно, больно, больно! Я еще живая, ты слышишь?! Я не хочу умирать! Я не хочу оставлять его и уходить!
И билось в ушах, гудело набатом: ты сама виновата! Ты все это заслужила!
Да, виновата.
