И вы все вместе встретили бы меня: ты, Вера и наш маленький сын…
Из корпоративной солидарности вольнонаемный доктор санчасти служил нам с Верой почтальоном, и мы писали друг другу, сколько хотели, поэтому я знал, как она живет.
Вера писала, что Надя стала ей как сестра и обещает помогать с малышом, когда тот родится, так что можно будет иногда появляться на кафедре, стало быть, не брать академку в аспирантуре. Вопрос денег стоял чрезвычайно остро, я волновался, как они с малышом будут выживать на воле. Я сижу и хотя бы имею гарантированную крышу над головой и еду, а как мои продержатся без меня, очень беспокоило.
Вера планировала разменять огромную отцовскую квартиру, ее части должно было хватить на среднюю двухкомнатную или очень хорошую однокомнатную. Мы решили, что пусть будет средняя однокомнатная, а разницы Вере с ребенком как раз хватит до моего освобождения.
Но мачеха саботировала обмен, а потом случилось то, что случилось.
После смерти Веры я получил от Нади очень теплое и трогательное письмо.
К письму прилагалась полновесная посылка, содержимое которой я до последней сигаретки раздал товарищам по отряду.
Письмо сначала хотел выбросить, но потом все же прочитал и никак не мог соединить воедино вертлявую нахрапистую девчонку и великодушные строки ее послания.
Я ответил, что если она так хорошо чувствует мое горе, то должна понять, что любые воспоминания о Вере мне крайне болезненны. Отбыв срок, я не вернусь в Питер, так что спасибо за участие, Надя, но лучше всего тебе меня забыть.
Я действительно не собирался возвращаться, потому что не представлял, как буду жить вместе с матерью. В общем, она была в своем праве, не пуская Веру в дом, и в том, что случилось, я винил только себя. Не расписались вовремя, а потом я уже был под следствием и, обуянный ложным благородством, отказывался регистрировать брак, чтобы не осложнять Вере жизнь мужем-заключенным.
Нужно было требовать, чтобы меня выпустили под подписку до суда и каким-то образом решить жилищную проблему, но я мирно сидел в СИЗО, утешаясь тем, что все равно закроют, а срок предварительного заключения пойдет в зачет.
А мама, разыгрывая благородное негодование (ох это благородное негодование, как хорошо оно скрывает желание простых житейских выгод), не знала, чем все обернется.
Я не имел никакого права ее терзать, но чувствовал, что притворяться любящим сыном тоже не смогу.
И мама умерла, а я вернулся в пустой дом.
Итак, мы с Надей столкнулись в торговом центре.
