– Слушай, темнила в яме, что ж ты скрытный-то такой? Маме не скажи, начальству не скажи… Ты девушке своей хоть позвонил?
Руслан покачал головой.
– Вот тебе и здрасте! Я видел ее, правда, мельком, но впечатление создалось очень хорошее. Мне кажется, она о тебе позаботится как надо. Хочешь, я сам позвоню ей?
– Ни в коем случае. Пусть лучше думает, что я ее бросил.
– Не понимаю тебя.
– Видишь ли, у нее была трагическая любовь в юности. Жених умер от рака желудка, а если и я помру, то даже не знаю…
– Да почему ты обязательно помрешь?
– Ну тогда и позвоню, когда ясно будет.
Колдунов еще немного посидел, ворча, что Руслан, наверное, плохо соображает от жара и наркоза, иначе Лиза была бы уже здесь и ухаживала за ним.
«Конечно, так оно и было бы», – подумал Руслан горько, когда за другом наконец закрылась дверь.
Всего несколько слов, и Лиза примчится и останется с ним на всю ночь. Руслан очень хотел ее видеть, он чувствовал, что она, наверное, единственный человек на свете, перед кем он не будет смущаться от своей беспомощности, единственный, с кем он мог бы провести последние дни в спокойствии.
Но звать ее ни в коем случае нельзя. В восемнадцать лет она похоронила жениха, а если теперь и он умрет у нее на руках, это будет слишком сильный удар.
Она такая хорошая женщина и любит его так, как могла бы любить жена, ясно и деятельно. Хорош же он будет, если высосет любовь из ее сердца и умрет, оставив Лизу растерянной и опустошенной! Пусть лучше она думает, что он сволочь, и подарит счастье какому-нибудь здоровому мужчине.
Ну а если случится чудо, он вернется к ней, как только станет ясно, что опасности для жизни больше нет.
Потянулись однообразные пустые дни. Макс, как обещал, отправил Анну Спиридоновну и Христину в самый хороший санаторий, который они могли себе позволить, и теперь самым важным событием дня стал телефонный разговор с матерью. Руслан всегда был человеком искренним и не думал, что врать и изворачиваться так трудно. Эти пять минут, в течение которых следовало убедить маму в его полном благополучии, отбирали больше сил, чем полноценная лекция перед студентами.
На перевязках он боялся не столько боли, сколько вида своей раны, и, как только Колдунов начинал осторожно снимать бинт, крепко зажмуривался, чтобы открыть глаза только после наложения свежей повязки.
Каждый день его смотрела целая банда терапевтов, слушали, стучали, разглядывали температурную кривую, и по их лицам Руслан читал, что дело плохо.
