Душа вскипела таким бешенством, что Зиганшин решил объехать отдел и зайти с пожарного хода, он по-настоящему испугался, что не выдержит встречи с матерью Олега Карпенко, оскорбит ее или надает пощечин.
«Если бы ты, сука, отвела ребенка к психиатру, Наташа осталась бы жива! – прошипел он. – Не могла ты не видеть, что у него проблемы с головой, ты же мать, и если не врубалась мозгами, то сердцем чувствовала – с твоим сыном что-то не так. Но ты начиталась в Интернете идиотских рассказов, как абсолютно здоровых людей ставят на учет в ПНД, и потом им не получить разрешение на управление автомобилем и ношение оружия.
А это так важно, чтобы твой сын имел автомобиль и оружие, гораздо важнее безопасности других людей и его собственной. Главное, чтобы он пользовался всеми правами, потому что у нас свободная страна свободных людей, и твой сын никого не хуже! А что он может устроить страшное ДТП или перестрелять людей, так это проблемы людей, которые оказались на его пути. А сам сын, конечно, бессмертный, он не погибнет в ДТП и ни за что не разнесет из своего оружия собственную башку!»
Зиганшин хотел повернуть ключ зажигания, но заметив, как от ярости трясутся руки, передумал.
Не хватало ему самому сейчас кого-нибудь задавить.
Оксана, видно, обладала острым зрением, потому что разглядела его в кабине «Лендровера» и подошла.
Мстислав Юрьевич больно ущипнул себя за ногу.
– Простите, вам, наверное, неприятно меня видеть, – сказала она тихо, – но нужно кое-что сообщить.
Я хотела к Елизавете Алексеевне, но дежурный сказал, она на выезде, а вдруг это срочно…"
"– Говорите, – буркнул Зиганшин, выходя из машины.
– Мне вчера вечером снова позвонил тот мужчина.
– Так, и…
– И спросил, обдумала ли я его слова насчет состояния Олега. Получается, он ничего не знал!
Мстислав Юрьевич почувствовал, как начинает кружиться голова от чувства абсурдности происходящего. Надо было Лизе отъехать именно теперь, когда у него пальцы сводит от ненависти к этой бабе, а может быть, просто от злости, что Наташи больше нет.
– Пойдемте, – буркнул он и, запустив Оксану в свой кабинет, быстро вышел в уборную. Умыл лицо холодной водой, напился прямо из-под крана, потом не удержался и все-таки саданул кулаком в деревянную переборку.
«Если бы я сейчас мог заплакать, – подумал он, глядя в зеркало, – я бы принял это как милость божью и наплевал на то, что меня все увидят. Но я давно разучился».
Выпив еще воды, он вернулся.
