Вернее, перевести его на тех, кто в данный момент спокойно ими пользовался. Молодые, пожилые и вполне себе зрелые мужчины в странной одежде (похожей более всего на сросшиеся между собой штаны и приталенную легкую курточку-ветровку) серо-синего и темно-зеленого цветов, чинно восседали за узкими столами, время от времени аккуратно и очень бережно перелистывая страницу за страницей выбранной книги. И не только перелистывая – некоторые довольно сноровисто переписывали целые абзацы в свои тетрадки, а другие пытались запомнить их на слух, почти беззвучно проговаривая отдельные слова.
А третьи и не писали, и не запоминали, увлеченно вчитываясь в слегка замусоленные газетные и журнальные листки. Мастеровые читали газеты! Просто сидели и читали. Причем с таким видом, как будто что-то понимали в газетных статьях, посвященных сложнейшим вопросам политики и экономики империи! Привычный мир помещицы Лыковой от такой картины слегка дрогнул и поплыл, а сама она застыла в некоторой растерянности.
– Ну-с, Татьяна Львовна, пожалуй, на этом наш осмотр и закончим? Или?.
.
– Нет-нет, вы правы. На сегодня достаточно.
Вопросов к племяннику становилось так много, что бедная тетушка даже засомневалась в своей памяти. Как бы и не позабыть чего-то действительно важного!.. Например – как долго последний из рода Агреневых будет ходить в холостяках. ОЧЕНЬ важный вопрос для женщины, уже давненько мечтающей покачать на руках внука или внучку. Кстати, дочка с этим тоже что-то не торопится; не иначе как сговорились с кузеном огорчать ее раз за разом!
Или вот другой важный вопрос: зачем Сашеньке нужны все эти излишне образованные мастеровые? Вчерашние крестьяне ведь от большого ума могут и в вольнодумство удариться – а с кого за это спросят? Да и вообще… Не увлекся ли он какими дурными идеями, не оказывает ли на него кто плохого влияния? Всё же все эти его нововведения изрядно настораживают и заставляют ее тревожиться…
– Прошу, нам сюда.
Обратный путь на первый этаж оказался очень коротким – впрочем, полностью погруженная в свои мысли гостья этого даже и не заметила.
В себя она пришла только рядом с гардеробом, увидев дочь; Анна Петровна, разрумянившаяся и от этого дивно похорошевшая, стояла напротив большого окна и увлеченно разглядывала снежный городок. Точнее, большой каток и всех тех, кто резал застывшее зеркало воды своими коньками, – и мечтательная улыбка на ее губах лучше любых слов говорила о том, что она вспоминает свое счастливое детство.
