Тем более Владу все агрессивные выпады Киселевой, похоже, нисколько не задели. Она стояла с видом человека, который невозмутимо пережидает временное неудобство, пока женщина напротив орала, ругалась и брызгала слюной. Эти метаморфозы в ней, резкие перемены от возбужденности и предельной восприимчивости и ранимости к полной глухой закрытости и непробиваемому внешнему равнодушию завораживали и даже слегка пугали меня. Киселева же как-то быстро угомонилась, как будто пенная и шумная волна ее стихийной агрессии разбилась о сплошную стену Владиной ментальной обороны и стремительно утратила силу.
Уже через пару минут женщина сдулась и опять разрыдалась. И вот в этот раз это уже были слезы совсем другого порядка. Настоящего горя, потери, а не эгоистичного самосожаления, как ранее. От этого в комнате как будто резко упала температура, и меня пробирало до костей каждым тихим всхлипом. Влада тоже тут же изменилась, неуловимо открываясь и снова обращаясь в живой радар, ловящий исходящие вибрации человеческих душ.
Она подошла к Киселевой и положила руку на ее плечо в жесте извечного, абсолютно искреннего сочувствия, которое, впрочем, никогда не приносит облегчения, разве что делает все хоть немного терпимей. Или так только со мной?
– Катька… она… да… особенная была, – наконец сквозь всхлипы заговорила Киселева, не оттолкнув, а наоборот, накрыв, почти вцепившись в ладонь Влады своей. – Но не плохая! Нет! Нет! А они все… Ведьма-а-а-чка! Черный глаз! А она добрая! Любила меня… Я как совсем плохая приходила… падала бывало.
Ирка – та на меня кричать, стыдить. Мол, не мать ты, а позорище! А Катька молча до кровати тащила, мыла, укладывала… – Брови женщины резко сошлись, выражение лица стало непримиримым, а кулаки снова сжались. – А они все сами виноваты! Так и надо им!
– Гражданка Киселева, давайте уточним, кого вы подразумеваете под «всеми»? – Никита хмурился и старался произносить сухие формальные слова как можно мягче.
– Да наши, немовцы же! Они ее с мальства невзлюбили! А все соседка покойная, баба Лена! Вечно ходила по селу, сплетни обо мне носила, девчонкам, как подросли, болтать всякое обо мне стала.
Дура проклятущая, чтоб ей покоя и на том свете не видать! – выкрикнула Киселева куда-то в потолок, потрясая кулаками. – А я им какая-никакая, а мать! Ирка – та всегда в слезы. Катька никогда не плакала, а как зыркнет исподлобья, и у старой змеюки то сердце тут же прихватит, то ноги отнимутся.
