Он опять оказался сильнее и уничтожил отряд Азиза, один из самых сильных отрядов среди всех, работавших в этих горах. Только три человека осталось с командиром. Но и этих троих не он вывел, а Талгат, а это равнозначно тому, что их вывел сам Разин...
Ведь даже Талгат... Он тоже участвовал в том, произошедшем восемнадцать лет назад унижении. Талгат опять пришёл сюда командиром. Опять указывал ему, Азизу, как себя вести, он использовал его с тем, чтобы бросить в самый опасный момент. И ради чего бросить? Ради тех мальчишек – двух хилых евреев и одного ни на что не пригодного русского, Азиз не знает, зачем нужны эти мальчишки Талгату, и даже узнать не пытается.
Должно быть, это пешки в чьей-то большой игре. В любой шахматной партии надо уметь жертвовать ферзём, если имеешь возможность сделать пешку проходной. И только случай, что ферзём, принесённым в жертву, оказался отряд Азиза... Но Азиз принимает происшедшее спокойно. Более того, он в глубине души даже рад происшедшему. Пока был у него такой сильный отряд, он не мог его бросить и уехать домой.
Сейчас отряда нет... Значит, его здесь ничто уже не держит...
* * *Талгату приходится стать грубым и злым, когда он поднимает своих подопечных. Они никак не желают проснуться, и он одаривает каждого парой болезненных пинков по рёбрам. Поднимает, заставляет одеться и выйти из дома. Два часа человеку вполне хватает на восстановление. Больше двух часов – трудно будет вернуться к прежнему пути и ритму передвижения. Мышцы начинают болеть и отказываются повиноваться.
Это давно проверено и испытано не только на себе, но на многих бойцах и в спецназовские годы, и в годы домашней войны против спецназа.
– Закончишь здесь, приезжай ко мне в Карак[37], отдохнёшь на берегу Мертвого моря[38]. Там очень хорошие воды для лечения старых ран. Я буду рад тебе... – говорит на прощание Азиз.
– Мой дом в Лондоне всегда открыт для тебя... – традиционно отвечает Талгат. – Я не англичанин, поэтому люблю гостей.
На этом и расстаются.
Талгат показывает компьютерщикам направление движения – ошибиться невозможно, сразу за углом дома между елями начинается естественная природная просека, образованная каменным языком, сползшим с горы в далёкие неведомые времена, когда гора была горячей. А сам с некоторым беспокойством останавливается, оборачивается и пытается всмотреться в недалёкий склон противолежащей горы, откуда они совсем недавно пришли. Так стоит он почти минуту.
