Будь проклята эта горная страна, пропади пропадом весь этот разноплеменный сброд, который она у себя приютила. Дух Рериха уже не витал над этими вершинами – над ними нависла мрачная тень колизея, рваной раной зиявшего на теле оскверненной земли. Из каждой щели амфитеатра, из каждого просвета его ограды змеилась хищная нероновская улыбка и выглядывали его подслеповатые глазки.
Я попросил Ирокеза подежурить возле спящего Игнатия. Индеец без лишних слов согласился. Даша, несколько удивленная и чуть раздосадованная тем, что это ответственное дело было перепоручено другому, вопросительно взглянула на меня.
– У Игнатия много недоброжелателей. Я не хочу, чтобы с ним что-нибудь случилось.
– Но я же буду рядом! – воскликнула Даша и обиженно надула губки.
– Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с тобой.
Конечно, мне пришлось покривить душой, объясняя ей причину моего странного, с ее точки зрения, выбора, но рисковать я не имел права. «Со страхом и трепетом свое спасение содевайте», – учил Господь неразумных филиппийцев.
Безумство храбрых здесь было неуместно.
– Ты куда? – спросила Даша.
– Когда нет тебя, из твоей чашки пьют воду цветы, – ответил я стихами, чувствуя себя по-китайски легким, по-японски образным и по-русски загадочным.
Она сочла это объяснение достаточным и, как всякая флиртующая женщина, отнесла его многоструйный смысл к категории скрытых любовных признаний.
Я вышел из номера. Отель был наполнен праздными туристами и девицами нетвердых моральных устоев, тайскими мальчиками-птицами, выпущенными на волю из золотых клеток, и дурными предчувствиями.
Мне казалось, еще немного, и этот пресыщенный покой будет взорван изнутри, как погрязшая в утонченных наслаждениях, грубом разврате и вызывающей роскоши Римская исперия. В это логово, как динамит, был заложен Игнатий, а детонатором служила его искренняя непоколебимая вера.
Его чуть не постигла участь первых христиан. Я не ренегат и вероотступник, но, по-моему, лучше на некоторое время спрятаться в кустах, чем быть растерзанным львом.
Спустившись на фуникулере к подножию горы, я направился к пещере, где лежал мой друг – мертвый лжепророк или еще не воскресший мессия. Кажется, никто меня не видел. Крест стоял на том же самом пригорке, так же непоколебимо, как в свое время на Голгофе. Мерещилось, будто Илия по-прежнему на нем. Я разобрал камни, которыми завалил вход в пещеру утром.
