Когда я поравнялась с открытой дверью, оттуда раздалось осторожное шуршание.
Я не принадлежу к категории женщин, которые падают в обморок при виде крохотной мышки, и в пищеблок собралась заглянуть с крайней осторожностью лишь по одной причине: грызуны очень пугливы, услышат легкий шум и мигом исчезнут, а мне точно нужно знать, кто сейчас орудует на кухне: хвостатые серые безобразницы или ветер, ворвавшийся в окно, шевелит лежащие в углу пакеты?"
"Стараясь производить как можно меньше шума, я тихонечко сунула нос в проем двери и замерла.
Возле помойного ведра стоял, согнувшись, Лев Яковлевич. Он рылся в отбросах. Вдруг академик выпрямился. Я метнулась назад в коридор и вбежала в гардеробную. Дверь полушкафа-получулана закрылась без скрипа, в крохотную щелку между косяком и створкой было отлично видно Льва Яковлевича. Руки его сжимали белую баночку с чудо-пилюлями.
– Эй! – крикнул академик, запихивая вынутую из помойки добычу в карман. – Эй! Есть дома кто живой! Ау! Ася! Оля! Евлампия! Лиза! Кирилл! Сергей! Катя! Юля! Кто-нибудь!
Я пришла в полнейшее изумление.
Мало того, что академик по непонятной причине лично ковырялся в помойном ведре и выудил оттуда совершенно ненужные ему пилюли! Так он еще, оказывается, великолепно помнит всех по именам! С какой стати тогда он именует меня постоянно Марфой? И вообще он предпочитает сидеть в своем кабинете и не высовываться наружу. Ася носит мужу еду на подносе, Лев Яковлевич ни разу не сел со всеми трапезничать!
– Никого нет! – громко констатировал академик.
– Я один, совсем один!
В голосе Льва Яковлевича звучала неприкрытая радость.
– Это очень хорошо, – пропел он и направился к входной двери, – где же наша лопата? Лопата-копата!
Послышался лязг, скрип, затем звук захлопнувшейся железной двери.
Я бросилась в свою спальню, из окна комнаты хорошо виден двор.
Очевидно, Лев Яковлевич совершенно не сомневался в том, что находится дома один. Бодрым шагом, держа в руках лопату, он приблизился к забору и принялся споро ковырять землю. Потом вынул из кармана баночку с пилюлями, швырнул в яму, забросал ее комьями и пошел назад.
Я села в кресло. Что же творится в доме? Сначала академик по непонятной причине изучает выкинутый букет, увядший в комнате Светы, потом «хоронит» капсулы, наполненные рыбьим жиром! Было лишь одно более или менее вразумительное объяснение происходящему: академик Глоткин сошел с ума. Наверное, безостановочное изучение татаро-монгольского ига способно «сдвинуть» человека по фазе.
