Из денег, остававшихся при нем, насчитывались какие-то крохи, и именно в этот момент Пикулин почувствовал необходимость выпить.
Желания подобного рода приходили к нему крайне редко, он не любил выпивку за ее последствия. Не отдавать отчет в своих действиях и не помнить утром то, что происходило с ним вчера, претило самому смыслу его существования, поэтому пил он всегда один, хотя все и уверяют, что именно этот вид выпивки является характеризующей чертой болезни под названием алкоголизм. Но Сашка алкоголиком не был.
Он выпивал один с единственной целью – расслабиться и почувствовать себя вне игры. Взять у жизни тайм-аут, выйти из нее и подпитаться энергией из иных субстанций.
Хотелось выпить. Он всегда понимал, что главное при возлиянии помнить три вещи: с кем, сколько и где. С первым пунктом все было ясно. Второй решится сейчас, когда он выйдет из двора и зайдет в ближайший замеченный им магазинчик. Оставалось последнее, однако Пикулин был уверен, что, если он посидит во дворе пару часов, вынимая бутылку и засовывая ее обратно в карман, никто возмущаться не станет.
Если в арку заедут менты, можно будет тут же встать и зайти в подъезд. Люки чердаков в таких домах давно выломаны, поэтому, если будут искать, нетрудно скрыться.
Решено. Он встал и вышел из арки."
"Через десять минут вернулся, вынул из-за пазухи бутылку «Белого аиста» и с хрустом скрутил ей голову. Он ненавидел себя в этот момент. Пробку пришлось выковыривать шилом перочинного ножа.
Сашка вынул из кармана бутерброд с огурцом и шпротами, завернутый в целлофан, поморщился и возненавидел себя еще больше.
Наверное, это и есть то, о чем предупреждала мать, навсегда уезжая в Мирный: «Ты, Шурик, либо снова сядешь, либо сопьешься, что означает то же самое».
С отвращением прижав еще теплый срез горлышка к губам, Пикулин влил в себя не меньше сотни граммов. Впился в бутерброд зубами и стал по-звериному жевать.
Когда он заливал внутрь себя вторую порцию молдавского коньяка, за спиной послышалось:
– Не угостишь, товарищ?
Еще не проглотив жидкость во рту, Пикулин резво обернулся и перехватил бутылку за горлышко.
Хорошо еще, не грохнул, вооружаясь ею, о лавку.
Перед ним стоял мужик лет пятидесяти в коричневом, видавшем похороны Брежнева пальто и цигейковой шапке с опущенными ушами. Просьбу свою таинственный незнакомец мотивировал следующим образом:
– Сил нет…
Медленно пережевывая бутерброд, Сашка опустился на лавку.
