Я не знаю, должна ли я сейчас остаться, если настаивала на том, что сложный разговор о
Доминике должен состояться только между Богданом и нашими детьми?
И если я останусь, то останусь в качестве кого?
Поддержки?
Или любопытства ради?
Или все же это и мой разговор?
— О чем поговорить? — тихо спрашивает Света и бледнеет.
В груди вспыхивает жалость к ней и желание немедленно защитить ее от правды. Я реально хочу кинуться к ней и увести из кухни с тихими причитаниями, что не надо папу слушать.
Богдан крупными глотками допивает воду, доедает бутерброд и срывает с дверцы полотенце, которым медленно вытирает пальцы:
— А что ходить вокруг да около, — хмыкает и поднимает взгляд на Свету, — у тебя есть сестра.
Молчание. Я забираю полотенце у Богдана и тоже вытираю пальцы, глядя перед собой.
Вот оно и случилось.
Правда коснулась острым лезвием не только меня, но облегчения я не чувствую. В груди расползается темное сомнение, а стоило ли посвящать нашу дочь в некрасивые подробности прошлого отца.
Может, мы должны были позволить нашим детям жить во лжи и иллюзии, что у нас все замечательно?
— Что? — Света недоуменно моргает.
Затем на меня накидывается паника, что у Светы сейчас может случиться выкидыш, и она нам этого никогда не простит.
— Перефразирую, — Богдан тяжело вздыхает. — У меня есть внебрачная дочь. Ей пятнадцать лет.
— Что? — повторяет Света, отказываясь верить жестоким словам отца.
Я могу сейчас кинуться к ней со слезами и усугубить ситуацию до сильной и глубокой истерики.
А нам этого не надо.
Сложные разговоры должны быть максимально ровными.
— Мам, — Света переводит на меня растерянный взгляд. — Это какая-то шутка?
Вы решили меня разыграть, и все это придумал Аркаша, который сейчас все это снимает и ржет надо мной?
— Нет, Света, это правда, — откладываю полотенце, — я сама об этом узнала два дня назад.
Перед тем, как встретиться с тобой у флориста.
Опять недоуменное молчание.
Свету накрыл диссонанс. Я — спокойная, без слез, без оскорблений в сторону ее отца, и она не понимает, как себя вести.
— Что за бред?
— Я изменил твоей маме около шестнадцати лет назад, — голос Богдана холоден и напряжен, —
прошло девять месяцев, и меня ждал сюрприз.
— Будто ты не знал, как получаются дети, — усмехаюсь я.
— Справедливо, — Богдан кивает и хмуро замолкает.
На этом все? Его лимит разговорчивости опять закончился? Или же он сейчас пытается успокоить в себе гнев, от которого его штормит все эти дни.
— Я не верю, — сипит Света.
