Чтобы она выбрала меня и не ездила выбирать новое гнездышко с папой.
Я чувствую свое бессилие.
Самое мерзкое и отвратительное чувство.
Лучше обижаться, злиться, ненавидеть, но не осознавать женское бессилие, которое требует лишь смирение с ситуацией.
— Почему? — тихо, но твердо повторяет Варя. — Почему ты изменял маме?
Я хочу видеть сейчас лицо Романа, но остается только фантазировать. Могу предположить, что у него опять надулась венка на виске и что играют желваки на щеках, а темный взгляд устремлен перед собой.
Вряд ли он усмехается Варе. Он ведь не хочет потерять дочерей, и ему надо быть аккуратным в проявлении эмоций и в словах.
— Я скажу лишь то, что в этом нет ни твоей вины, ни Алины, — отвечает Роман.
Он бы в любом случае не смог ответить честно на вопрос Вари, потому что ему бы пришлось поделиться грязью, которая бы отпечаталась в душе дочери.
Мужская измена — она о грязи, и тринадцатилетней девочке не надо знать того, что папа мог искать на стороне каких-либо извращений или экспериментов с другой женщиной.
— Ты разлюбил маму, да? Поэтому?
— Я ее люблю, Варь, — мне приходится напрячься, чтобы разобрать ответ Романа. — Но… Видимо, как-то не так, как любил раньше.
— Я не понимаю, пап.
— Я тоже, Варя, — вздыхает Роман.
Молчание. Оно затягивается на несколько минут, и затем следует шепот Вари:
— Уходи. Хочу побыть одна.
И нет уже ненависти в голосе."
"— Я тебя понял, милая. Я всегда на связи, слышишь? Всегда приеду, всегда жду, всегда люблю.
Глава 17. Ты и так задержался
Я не подрываюсь с места, не вскакиваю и не бегу. Пусть Рома знает, что я подслушивала. И мне не стыдно.
Да, я хочу быть в курсе, о чем он ведет речи с Варей. Это мое материнское право.
Щёлкает замок, едва слышно скрипят дверные петли, и поднимаю взгляд на Романа, который выходит из комнаты Вари.
Секунда, и на его бледном лице вновь маска безразличия, но я все же успеваю заметить кривую гримасу боли.
Если он останется у Вари во врагах, то эта ненависть будет поджирать его душу сожалением. Но только перед дочерьми.
Я в его измене занимаю одну позицию, а дочери — другую. Он принял, что я стану для него чужой, а вот с дочерьми его связывает еще и кровь.
Смотрит на меня, разворачивается и шагает по коридору прочь. А я в шоке наматываю лапшу на вилку, глядя в его прямую спину.
Он исчезает из вида, а я отправляю вилку с лапшой в рот.
Остро.
