– Мне тоже неудобно, но ничего не поделаешь.
Она поставила на пол сумку, подошла к своей двери, порылась в плотном джинсовом кармане и вытащила ключи.
Архипов, следивший за каждым ее движением, слегка взмок от того, как она рылась в кармане.
Да что такое-то?!
– Вы не заметили, оттуда ничего… не украли?
– Откуда?
Она кивнула на свою дверь:
– Из тетиной квартиры? Не заметили?
Она спрашивала так, как будто ни тетя, ни квартира не имели к ней, Маше Тюриной, никакого отношения. Архипов удивился и перестал думать о том, как она рылась в кармане.
– Понятия не имею. А кто мог украсть? Ваш брат? Или я?
Она перепугалась:
– Что вы, что вы, я совсем не то имела в виду! Вы тут совсем ни при чем, Владимир Петрович.
– Это уж точно, – пробурчал Архипов.
– Дверь-то была открыта. Вы сами сказали. Дверь была открыта, и Макс вошел.
Архипов опередил ее на одну секунду и первым ухватился за коричневую сумищу. Просто так ухватился, из джентльменства. Нести ведь было недалеко.
– Вы не знаете, ваш Макс не жулик?
– Я вообще ничего про него не знаю, – ответила она с усилием и вдруг потерла желто-зеленые щеки.
– А в лицо знаете?
– Наверное, узнаю.
– Высокие отношения! – воскликнул Архипов, и Маша посмотрела на него испуганно. – Высокие, высокие отношения!
Она вошла и остановилась в центре полукруга сверкающей плитки.
– Направо, – предложил Архипов, – если очень замучились, можете сходить в душ. Хотите?
– Нет!
Он усмехнулся:
– Так я и знал. Ваш брат тоже сопротивлялся из последних сил.
– Когда… сопротивлялся?
– Когда я волок его в душ.
Она посмотрела на Архипова с тоской. Как будто он заставлял ее делать что-то, чего ей ни в коем случае делать нельзя. Например, улыбаться.
– У вас… совсем другая квартира. Не похожа на нашу.
– Конечно. Я все поменял, когда делал ремонт.
– Зачем? По-моему, в старых квартирах жить гораздо уютнее."
"– Должно быть, потому, – провозгласил Архипов, – что я отчаянно молод душой и жить в старой квартире не могу! Подавай мне модерн, и все тут.
– Правда? – наивно спросила она.
– Правда, – подтвердил Архипов.
Она стащила с узких плеч немудрящую кожаную тужурочку, оставшись в штуковине с горлом и без рукавов, а он, наоборот, нацепил свитер, брошенный вечером в кресло.
Свитер прикрыл его, как броня. Все прикрыл – не только голый живот, но и мысли, и смутное воспоминание о том, как она доставала ключи, а джинсовая ткань обтягивала длинную ногу.
