В 1943‑м его назначили командиром 4‑го армейского корпуса СС, а менее чем через год он уже щеголял в мундире обергруппенфюрера и командовал частями СС в Венгрии.
Карл долго и трудно полз вверх по карьерной лестнице. И вдруг в его жизни в одночасье рухнуло все. Перестал существовать великий Третий рейх, исчезла его непобедимая армия, погибли и разбежались его вожди. С Пфеффера сорвали генеральские погоны, а самого засунули в одиночную камеру. И пока кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями, а также обладатель Почетной шпаги рейхсфюрера СС хлебал тюремную баланду, в стране-победительнице шла подготовка к суду, будущее решение которого предсказать не взялся бы ни один человек.
Бывший генерал разговаривал с московскими сыщиками слабым, дрожащим голосом. На вопросы отвечал коротко и по делу. Несмотря на свалившиеся на него беды, свои мысли он излагал достаточно ясно.
Двадцать минут беседы не дали ровным счетом ничего. Те сведения, которые по крохам выдавал Пфеффер, не имели никакой ценности. Отвечая на вопросы Василькова, немец рассказал, как в 1943 году вместе со вторым генеральским чином он получил в подарок от рейхсфюрера почти новенький «Хорьх».
Автомобиль долгое время простоял в гараже RSHA[15] и не использовался по назначению."
"Поведал генерал и как умер от язвы желудка его первый водитель — молоденький оберштуце СС. Дал короткие характеристики и описал тех людей, которые находились в автомобиле в момент прорыва со двора будапештского отеля «Континенталь». Их было трое: исполняющий обязанности начальника штаба корпуса оберфюрера СС Хельмут Дернер, личный адъютант Пфеффера штурмбаннфюрер СС Бруно Хоффман и водитель — шарфюрер СС Франц Фишер.
Да, первые двадцать минут пожилой обессилевший немец еще держался: отвечал на вопросы, на самом деле не понимая, какое отношение его «Хорьх» имеет к череде убийств в окрестностях двух товарных станций Московской железной дороги.
Потом вдруг все разом изменилось. Словно стальная струна со звоном лопнула внутри этого человека, а следом надорвались и рухнули незыблемые ранее принципы.
Губы его задрожали, он закрыл лицо трясущимися ладонями. И, всхлипнув, попросил:
— Я хочу курить… позвольте папиросу… Мне в камере не разрешают курить…
Сыщики переглянулись и не нашли причин для отказа. Почему бы пожилому пленному офицеру не выкурить папиросу? Что в этом преступного? Если этого старца отпустить, он и на свободе долго не протянет. Зачем же мучить, издеваться перед концом?.
Старцев тряхнул пачкой «Беломора».
