Обычно я легко переносила похмелье, а сейчас… сейчас, даже после того, как я в порядке навязанной Воронцовым и Крыловым опохмелки выпила пива и позавтракала, дурнотное состояние не желало рассасываться. Подташнивало, и под горло постоянно подкатывали комки, отчего на висках выступали мелкие, бисерные капельки пота. К тому же перед глазами плыло.
— А этот… м-м-м… бритоголовый товарищ из моего купе с тобой знаком, что ли? — спросил Немякшин, смачно щелкая доминошкой по столу.
— Знаком, — ответила я.
— По Питеру.
Воронцов поднял голову и спросил:
— Какой еще бритоголовый товарищ?
Я через силу улыбнулась:
— Примерно таким же тоном спрашивал Иван Васильич Бунша: «Кака-а-ая така-а-я собака?! Не позволю о царях такие песни петь!»
— Э… как?
— Это в «Иван Васильевич меняет профессию», — пояснил плохо разбирающемуся в кинематографе Воронцову Тоша Крылов. — Когда гусляры поют: «К на-а-ам еде-ет собака-а-а крымский ха-ан! Собака!!»
— Ну да, — произнесла я. — А что касается этого моего знакомого из соседнего купе… так Костя и Паша тоже успели с ним познакомиться и даже немного подраться.
Не поделили что-то они там.
Немякшин показательным жестом пощупал синяк и пробормотал:
— Не что-то. Не они. Не там…
В этот момент Крылов щелкнул доминошкой по столу и провозгласил:
— Ну че, считайте, сколько у кого… «рыба»!
— А-а-ат уроды! — отозвался Ковалев, скептически взглянув на целый частокол домино в своих руках. — По ходу, я в жопе.
И он бросил кости на стол.
— Ну что, — сказал Воронцов, который уже прекрасно вошел в игру, — так… двадцать пять… тридцать три… м-м-м… сорок три очка. Да-а-а! Значит, тебе по ушам сорок три раза. Тяни карту.
Ковалев вытянул из колоды одну карту и картинным жестом перевернул ее. На ладони лежал туз.
— Хе-хе! — сказал Немякшин. — Одиннадцать очков! Значит, одиннадцатью картами сорок три раза. Это называется Гитлер капут!
Тем временем Тоша отсчитал одиннадцать карт и, крепко зажав их в пальцах, с силой ударил по мясистому уху несчастного Ковалева.
К десятому удару ухо Кости стало пунцовым. К двадцатому — налилось кровью. После тридцатого удара Ковалев начал подпрыгивать на сиденье с коротким гортанным криком: «Ой, бля-а-а!» Сорок второй и сорок третий удары Крылов влепил несчастному проигравшему так, что тот утробно завыл — не без комикования и игры на публику — и закрыл распухшую ушную раковину пятерней.
