Только лишь способом подтвердить клятвы, которые он не забыл. Но он доставит ее Рагналлу в целости и сохранности, как этого требовал король.
Велико было искушение получить больше. Торбранд хорошо помнил, как матушка с отцом шептались и смеялись среди ночи на матрасе в своем углу, дальнем от очага. Он помнил, как мальчишкой просыпался от странных звуков и сразу засыпал, уверенный, что все так, как должно быть.
Сейчас он уже давно не тот мальчик.
Ему хорошо известно, что в этом бренном мире нет места, где человек был бы в безопасности.
О таких вещах и говорить не стоит, этого он не может предложить принцессе Мерсии. Впрочем, она и сама должна понимать, что безопасность ей никто не сможет гарантировать. Если повезет, то между войнами будет только короткая передышка.
Тем не менее он твердо решил сделать ее зависимой от себя, так и будет. Судьба переменчива, боги принимают разные стороны в зависимости от своих желаний, он хорошо знал, каким долгим бывает ожидание получения их милости. И как безгранична жадность.
И еще: что выполнить задание Рагналла будет легче, если женщина сама не пожелает расставаться с похитителем. И сейчас он делает для этого первые шаги. Прямо сейчас.
Торбранд велел Эльфвине опять перевернуться на спину и вытянулся рядом. Медленно оглядел ее с головы до ног, спутавшиеся нитки ожерелья, сбившееся платье из тончайшей шерсти, полуспущенные чулки. Он провел ладонью по ее бедру и остановился, наткнувшись на край корсажа. И самодовольно усмехнулся про себя, видя, как она встрепенулась и покраснела.
Веки ее стали тяжелыми, все норовили опуститься, а глаза потемнели и напоминали по цвету бронзу.
— Скажи, что ты знаешь об удовольствии, которое женщина доставляет мужчине? — спросил он, не отводя взгляд.
Блеск в ее глазах потух, мышцы под его рукой ощутимо напряглись.
— Женщина обязана подчиняться супругу.
— Однако, как я вижу, такая перспектива тебя не радует.
— Я надеюсь, моя уступчивость тебе понравится, — пролепетала она. Ресницы опустились, не позволяя увидеть, что отразилось в глазах.
— Тогда ты не сделаешь мне больно.
Торбранд не понимал, почему ее слова кольнули сердце. Словно растеребили старые раны, самые глубокие и уродливые.
— А если я скажу, что не могу этого обещать?
Он не станет признаваться, что скрестит меч с любым, кто попытается оставить синяк на ее коже. А оставлять следы сам не станет никогда. Но говорить такое пленнице нельзя.
Ресницы поднялись, и он ощутил на себе уверенный и твердый взгляд.
