– Ура! За Сталина…
Изо рта рвался крик. Надо бежать, бить врага. Ура! На самом деле окровавленные губы лишь слабо шевелились. Как быстро кончается жизнь…
Пулеметчикам не дали разогнаться. Сапер с привычной, крепко сжатой в руке саперной лопаткой рубанул в основание шеи и отшатнулся от брызнувшей струи. Второго номера застрелил боец из прорвавшегося отделения Кондратьева.
Охрану моста добивали с яростью, гнались за убегавшими. Немецкий лейтенант, командир взвода, прижатый к скале, поднял руки.
Одна была окровавлена, в другой он сжимал «парабеллум». Запоздало бросил его под ноги.
– Я ранен… нужна помощь.
Красноармеец в буденовке старого образца перехватил поудобнее винтовку и, словно на учении, умелым выпадом вонзил ее в живот лейтенанту. Затем не спеша поднял пистолет и снял с руки офицера часы. Увидев, что тот еще жив, ударил штыком еще раз.
Двое немцев и оуновец, не зная, куда бежать, забились на узкий уступ над скалой. Внизу бурлила среди россыпи камней речка, широко расстилалась недоступная гористая равнина.
Оуновец с тоской огляделся. Ридный край. Прощай!
– Оружие! Бросай винтарь!
– Жрите! Все вы здесь подохнете.
Винтовка с расстрелянной обоймой разлетелась о камень. Вслед за обломками бросился в ущелье молодой украинец. Немцы торопливо тянули вверх руки:
– Плен! Не стрелять.
Одного сгоряча пристрелили. Раздались крики:
– Язык нужен. Брать живьем.
Позже, когда Федор Зимин спрашивал немца, почему не взорвали мост, тот отмалчивался.
Зато громко засмеялся захваченный живым контуженый бандеровец, извлеченный из окопа.
– Вас, дураков, здесь стерегли! Сосчитай, сколько ваших внизу гниют. Сотни. Конец жидовской власти!
Обоих подтащили к обрыву и расстреляли, столкнув тела вниз. Старший сержант Лыков, склонившись, наблюдал, как кувыркаются убитые.
– Вот и вы там полежите, – пробормотал он. – Пока карги до мослов не расклюют.
И полюбовался на трофейные часы. Хоть двух пальцев лишился, зато сапоги и часы новые.
* * *Торопливо хоронили погибших. Одновременно перекусывали. На войне все причудливо смешивается. Военврач Руденко прооперировала нескольких тяжелораненых, взялась за Федора Кондратьева.
– Жить-то буду? – кривился от боли близкий ей человек.
– Еще как.
– Эх, Наташка, думал, не свидимся больше, а обошлось вот.
– Конечно, обошлось. – Поцеловала в щеку и дала команду: – Отнесите к палатке.
– Сам дойду.
