Когда почти выбрались из холмистой местности к равнине и дороге, то услышали топот копыт.
Оставив Мариам, Карима и Хана у подножия невысокого холма, мы с Абдулой поднялись на его вершину. Залегли.
Перед нами развернулась раскаленная пустыня. Настолько белая, что слепила глаза. На ее фоне едва выделялась длинная дорога, пересекающая ее и тянущаяся к Пянджу.
— Пакистанец не лгал, — проговорил Абдула, тяжело дыша.
По дороге навстречу друг другу скакали две группы всадников. В одной я насчитал троих. В другой — пятерых.
— Он не лгал, — глянул на меня старик.
Я поджал губы.
И сам, без Тарика, я предполагал такой исход. Но считал, что так много людей этот Шахид не пошлет. Что большая их часть будет наводить порядок в кишлаке. Кажется, в этот раз банда Шахида насчитывает больше чем пятнадцать человек.
— К-как мы пойдем? — обратил ко мне свое болезненное лицо Абдула.
— Плохо выглядишь, — сказал я и достал из кармана тряпку. Смочил ее водой из фляги. — Видимо, перегрелся. Протри лицо.
Абдула принял тряпку.
Потом, наблюдая, как расходятся конные разъезды, принялся промакивать ей лоб.
— Так… Как мы пойдем? — спросил он.
— Теперь уж точно не здесь, — ответил я решительно.
Тогда я решил повернуть. Но пойти несколько иной дорогой, что предлагал Тарик. Это была каменистая тропа, пролегавшая по дну ущелий и у подножия скал.
Шли медленно. И хотя я собирался больше не останавливаться, понял, что не выйдет. Абдула выбивался из сил. Страдал от жары. Конечно, пастух все еще был достаточно крепким мужчиной и много времени проводил под солнцем.
Но, видимо, душевное напряжение, все события, что пережил он за последние несколько суток, подкосили его здоровье. О нем нужно было заботиться.
— Я же говорил тебе, шурави, — сказал Тарик Хан, сидевший в седле, — что к Белой Скале тебе пройти не получится.
Мы двигались неширокой тропой по дну ущелья. Солнце стояло прямо за нами. Оно пекло, грело камни так, что это чувствовалось даже сквозь подошву сапог.
Абдула, поддерживаемый Каримом, шел у самых скал и старался держаться тени.
Он выглядел плохо. Мариам то и дело обеспокоенно протирала ему лицо мокрой тряпкой, клала ее ему на голову.
— Не получилось той дорогой, я пойду этой. Так или иначе, к вечеру ты будешь уже на Шамабаде.
Тарик смолчал. Я видел, как нахмурилось его лицо. Он сомневался. Но в чем?
Я глянул на Абдулу. Старик шел, раскрыв рот и глубоко дыша.
— Сделаем привал, — сказал я. — Десять минут.
Все тут же расселись на камни.
