Глаза закатываются сами собой и, когда в процессе нашего противостояния, его волосатая лапа жестко ложится на горло, перекрывая доступ воздуха, я улетаю в нирвану.
И утаскиваю своего властного волчару за собой. Он не может сдерживаться, рычит и прикусывает мне шею в порыве страсти, совсем не слабо, больно, обозначая свое безоговорочное владение мной.
Какое бесцеремонное животное, все же… Ох, до чего хорошо…
Перед тем, как в очередной раз отключиться, упасть в сладкую пропасть безвременья, флешбеками перед глазами проходят события вчерашнего вечера, которые и привели меня в постель Максана.
Надо сказать, что всю дорогу, пока мы ехали к особняку Оррихов, Максан вел себя, как зайка. Идеально, то есть. Только глаза, увеличившиеся в самом начале встречи, когда обозначала направление движения и конечную точку, да так и не вернувшиеся к исходным размерам, давали понять, что молчание это — не от деликатности, а от безмерного удивления.
Мне кажется, этот волк раньше времени станет седым, если продолжит слишком плотно общаться со мной.
В самом особняке я сразу же прошла к его отцу в кабинет, Максан двинулся следом и непоколебимо уселся в одно из кресел для посетителей.
Оррих-ан не препятствовал присутствию своего сына, хотя два прошлых раза, когда мы с ним встречались и обсуждали правки к законопроекту о труде, Максана не было.
Я, с гордостью в голосе и сердце, представила свое детище, Оррих впечатлился и… И далее мы в течение четырех часов дополняли и вносили правки в формулировки!
До чего это было напряженно, не передать!
Во-первых, я не юрист и никогда не претендовала, а тут, в этих пунктах и подпунктах, хорошему бы юристу покопаться.
Но, когда я намекнула Оррих-ану на это, он тут же отмел мое предложение. Завтра ему предстояло выступление в Совете, до этого времени никто посторонний не должен был знать о сути нового законопроекта.
Это я как раз понимала, конкуренты не дремлют, а новое направление в законодательстве, которое, в перспективе, способно развиться в очень даже серьезную сферу влияния — не тот кусок, который хочется терять по глупости. Потому пришлось, скрипя зубами, терпеть, продираться через формулировки, которые тут, в этом прекрасном новом мире, были не менее заковыристыми, чем в нашем.
