А потом несусь в дом! Максимально быстро! Чтобы не успеть еще хоть что–то к ней, дикой, почувствовать, а то упадем в снег и замерзнем насмерть. Эволюция сильно затупила с этими гормонами, они шарахают так, что инстинкт самосохранения отключается.
К себе Юльку прижимаю — когда еще удастся. Мороз разъяренными псами раздирает оголенные ноги, зато рожу после удара печет как следует. Тут идти–то метров пятнадцать, но когда на тебе одно лишь полотенце, то время зимой на улице замедляется. Попадаешь в черную дыру и без дорогостоящего адронного коллайдера.
Выдра обнимает за шею и улыбается, хватая ртом падающие снежинки.
Вокруг ночь, тишина и снег, блестящий в свете одного–единственного полудохлого фонаря.
Я тащу ее в дом, охреневая от ощущений, и вдруг точно понимаю, что никогда не забуду этот момент. Кони отбрасывать буду в старости, но клянусь, вспомню. Как чудовищно холодно и больно было и как Юлька счастливо улыбалась, за шею обнимая. Просто так, без особых причин. Потому что, как бы там ни было, на руках моих ей сидеть нравится.
Других причин попросту для счастья нет. Все остальное — прям плохо.
Острота момента на части разрывает. И я ловлю себя на том, что как придурок улыбаюсь сам.
Блть, дожили. Еще зарифмуй.
Через пару секунд мы у корпуса. Распахиваю дверь, мы с Юлькой залетаем на веранду, как безумные! Я ставлю ее на теплый пол, следом обхватываю себя и начинаю растирать кожу. Ругаюсь сквозь зубы, будто это может помочь.
— Бля–я–ять!
Бьет жуткая неуемная дрожь, мышцы хаотично сокращаются, пытаясь хоть как–то согреть организм.
Системы настроены на выживание. Юлька тоже трет свои пальцы на ногах. Именно в этот момент мы понимаем, что на мне больше нет полотенца. Оно где–то в снегу валяется брошенным. Юлька пулей стягивает с себя и расторопно прикрывает срам. Сама впивается глазами в мой пах, розовеет, как обычно.
У меня же зуб на зуб не попадает.
— Тебе лишь бы раздеться! — ворчит она.
— Пожалуйста за помощь. Куртку не снимай, — напоминаю я, каждую секунду помнив, что под ней больше нет ничего.
Совсем. Только одна Юля. — А то щас зайдем в дом, забудешь, разденешься. Придется снова трахаться.
— У тебя презервативов нет! — взвизгивает Юля.
— В рюкзаке–то есть.
— Что–о?! — тянет она.
Мы на секунду прислушиваемся к чечетке, которую отбивают зубы. И снова начинаем ржать. Громко, согнувшись пополам. Разбирает безумный, дикий хохот не то от шока, не то от эмоций. Это, если начистоту, непривычно.
