Удар сердца, и Матвей продолжает: – Чего ждешь–то? Я щас решу, что помочь напрашиваешься.
Снова хохот.
– Что ты там вякаешь? Выходи поговорим. Я весь день собираюсь, бесишь ты меня.
Я целую его в щеку, потом в уголок губ. Матвей чуть раздраженно отклоняется. Но держит на весу крепко.
Пульс стучит. Я нахожу у Матвея на виске венку и прижимаюсь к ней губами. Касаюсь языком.
– Подожди в доме. – Резко. Сквозь зубы. С угрозой. – Я закончу через пять минут. И приду.
Дверь дергается. Замок хилый–хилый, с одного рывка почти вырывается.
Матвей опускает меня на ноги и наваливается сверху, прижимая к стене так, чтобы за ним меня не видно было.
Дверь вновь дергается и распахивается. Но следом поспешно захлопывается.
– О, ты с кем–то. Сорян. Не с Юлькой? А то она нам кое–что обещала и смылась.
Вцепляюсь в Матвея намертво, обнимаю руками, а следом и ногами тоже. Не пущу, Господи!
– А ты, блдь, как думаешь, с кем я? – рявкает Мот. Его руки и плечи твердые, кажется, из камня. Дальше Матвей выдает такой поток мата, что у меня уши в трубочку сворачивают.
Смысл теряется в середине предложения. Я склоняю голову и крепко зажмуриваюсь.
Смех.
– Да с Кристинкой он. Пошли, Слав. Поищем ее в доме.
– С нашей Юлькой у них такая ненависть после Костика, что в кабинке точно не она, ставлю свои яйца, – тише, но разобраться можно. С мерзким смешком.
– Крис, ты как там? – голос Славы такой пьяный и безумный, что жутко. Ощущение, что чувак вообще не соображает, что делает. Не в адеквате. – Помощь нужна? А то тут жалобы на Адомайтиса сыпятся, что е*аться нормально не умеет.
Сжимаю зубы изо всех сил.
– Всё–всё! Идем, Слав. Это уже перебор.
– Я не договорил! Блть, не трогайте меня! – звук доносится уже издалека. Парни всё же утаскивают другана, захлопывают дверь в комнату с душевыми. Уже из коридора: – Я хочу боя! Да где мой нож, блд! Он Костику нашему нос сломал, пусть будет бой!
Матвей качает головой.
– Пздц, идиоты, – ругается сквозь зубы, отходя от меня на шаг. – Упившиеся вхлам неадекватные дебилы, сука.
Утром я из него всё дерьмо вытрясу, гребаные животные.
В его тоне агрессия. Она же в жестах, исходящей энергетике. Она во всем. При этом я нахожусь в круге безопасности. Понимаю четко: он никогда ничего мне не сделает. Пришел, чтобы защитить.
Не понимаю, пьян он или нет. Наверное, слегка.
– Что они собирались мне сделать, как ты думаешь? – спрашиваю.
– Влили бы водку в горло и раздели. Может, пофотали, может, отжарили. Я не знаю, – выплевывает слова.
