И Бродяга замер, рассматривая ее чистое, белое, нежное лицо. И слезы в огромных глазах. Он почувствовал, как внутри, там, где уже давно ничего не трогало, неожиданно оживилось что-то похожее на сердце… И стукнуло. Несколько раз. Да больно так!
А девчонка, не сводя с него блестящих, полных слез и мольбы глаз, торопливо зашептала:
— Пожалуйста! Пожалуйста… Помогите мне! Помогите, прошу…
И Бродяга обомлел, машинально придерживая ее за талию и слушая, как в груди колотит равномерно сердце…
Глава 2
Позже я никак не могла себе объяснить своего поведения в тот вечер.
Что вело меня?
Ведь всю сознательную жизнь я опасалась мужчин.
Здесь, в основном, издержки строгого воспитания, мой папа - мусульманин, чистокровный татарин, и женился на татарке, как это у нас принято, и после смерти мамы взял в дом молодую жену, Алю, тоже татарку, так что отношения с мальчиками строго контролировались всегда. Тем более, что жили мы в большом селе, где все про всех всегда знали. И любая лишняя улыбка запросто перерастала в скорую свадьбу.
Это невероятно странно выглядело, с точки зрения той же Адельки, тоже татарки, но ее родители жили в городе и давали ей куда больше свободы.
А я привыкла, что папа в семье главный, что нельзя ему слово сказать поперек.
Правда, как-то не предполагала, что это примет настолько пугающие объемы…
В любом случае, скажи мне кто еще пару часов назад, что я кинусь на шею к совершенно незнакомому и, чего уж там, откровенно пугающему взрослому мужику и примусь просить его о помощи… Я бы не поверила.
Но сейчас я не вспоминала предупреждений родителей о том, что мужчинам нужно только одно, и что доверять нельзя никому, и смотрела на этого огромного дворника, как на самого главного человека в своей жизни. Того, кто способен защитить.
Тем более, что он уже защищал, просто положив свои здоровенные руки на мою талию и придержав от падения.
А я бы непременно упала, потому что ноги подламывались от ужаса. Я не хотела даже представлять, что со мной сдетает Марат, если поймает.
И что сделает папа.
Последнее тем более удивительно, учитывая, что папа меня никогда и пальцем не трогал, хватало просто сурово сдвинутых бровей. Но страх был таким всеобъемлющим, что я едва осознавала себя.
И стремилась лишь поскорее скрыться, спрятаться, предчувствуя беду.
Именно потому так умоляюще смотрела в глаза этого дворника, невероятно яркие в полумраке, светлые такие, и, как казалось, добрые.
