— Держись, котенок… — сорванный, низкий хрип над головой…
И все кружится, кружится, кружится, в голове пусто, в низу живота тяжело, больно, но боль эта, заполняющая, томительная, нужна сейчас, она сладкая, она правильная…
Резкий рывок за волосы, спина прогибается в пояснице так, как хочется ему, моему хозяину, тому, кто владеет мной сейчас. Полностью! Не только телом: всей мной! Кому я отдаю себя, сама, с радостью, с готовностью! Я хочу этого, так хочу!
Голова откидывается назад, тяжелая ладонь на горле, давит, лишает воздуха.
С отстраненным удивлением смотрю, как часто и сильно бьется дубовая, тяжеленная спинка кровати о стену.
Задыхаюсь, ловя радужные круги перед глазами…
Улетаю под жесткое, возбужденное рычание зверя над головой…
Когда удалось вынырнуть из сладкого безумного марева, в которое погрузила бешеная близость с Бродягой, я долго изучала тонкую полоску света, пробивающуюся из-за плотно сомкнутых штор, и пыталась вновь научиться дышать.
Бродяга лежал рядом, задумчиво перебирая мои волосы, рассыпавшиеся по подушке, и смотрел в потолок.
Я слушала стук его сердца и, клянусь, это было самая волшебная, самая умиротворяющая музыка на свете!
— Попить хочешь, котенок? — спросил Бродяга, заметив, что я проснулась.
Я замотала головой, счастливо поерзала у него под боком, ощущая себя невероятно правильно, на своем месте.
Это было новое для меня чувство, новое за много лет.
Внезапно я поняла, что даже у отца в доме была словно в гостях. Особенно в последние годы, за пару лет до смерти мамы и после…
Мое счастливое детство закончилось, когда она заболела. И мой безопасный мир рухнул тогда же. Почему-то именно она, а не отец, воспринималась гарантом, защитой, а когда мама заболела, я неожиданно осознала, что этот гарант может исчезнуть.
И я останусь одна…
Странно, что вспомнились эти ощущения именно сейчас. Странно, что они вообще вспомнились, потому что я, оказывается, много чего забыла за эти годы… А вот теперь очень остро все накрыло.
В том числе и понимание, что второй раз я этого не вынесу.
