Он скорее похож на деревенского дурачка, которому забавы ради нацепили на нос круглые очки в тяжелой оправе. Но это хитрый и умный вор, который в пятьдесят четвертом распотрошил заводскую кассу подшипникового завода на всю месячную зарплату, причем так и остался не пойманным. А кликуха у него от того, что ловко писал «помиловки» – не одному арестанту по ним срок скинули – хоть на шесть месяцев, хоть на год, но это в неволе дорогого стоит!
– А чего? Давай меня, я не очкану! Я не против! – Матрос снова сел, развалился на скамье, закинул руку на плечо Редактора.
– Если что, так мне почестей ваших не надо, но за общину я кого хочешь порву.
– Общак ты порвешь, это точно, – выступил Зимарь. – На мелкие лоскуты. Вы там на рынке одни комбинаторы хитрожопые, вам всегда мало. Мотю Космонавта надо, вот кого. У нас в порту хитрожопых не любят.
– Эт-да. Речпорт всегда поособку держался, чего там, – хмыкнул Редактор.
– Если в городе чума, в речпорту праздник! – Это уже Кузьма подал голос, не выдержал.
– Они завсегда так! Это Космонавт сам так говорил.
– Когда я говорил? – крикнул Мотя.
– Когда, когда… Посля вторника среда! У вас все хитрожопые, чего там, одни вы самые правильные на всем свете. Не надо нам таких!
– Вы на Западном вообще к городу никаким боком, вы лохи колхозные!
– Ага, хвост тебе там прищемили в прошлый год, когда на Гайкиной хате до труселей проигрался – вот и не успокоишься с тех пор!
– Кузьма дело говорит!
– Не надо нам «западных»!
– Босота речпортовская!
– Это ты мне сказал, ушлёпок?
– Космонавт в «рамса» всегда передегивал, ага! Ему только общак держать, мохнорылому!
– Коряги убрал, ты!
– Тихо, братва! – взревел Буровой.
Его не услышали. За столом уже никто не сидел, все вскочили со своих мест, орали друг на друга, крутили пальцами, скрипели зубами и брызгали слюной. Уже не только Рынок, не только Речпорт и Западный, в поток взаимных претензий влились и Севан с его нахичеванскими, и Северный, и Александровка… Мерло и Зимарь стояли друг напротив друга, раскорячившись, как два бойцовых петуха.
Мирный сход постепенно сползал в междоусобные разборки.
– Я кому сказал! Всем ша!!!
Голос у Бурового зычный, что твой заводской гудок, но всем на это начихать. Только громче заорали.
Один только Матрос не орал и не подскакивал. Сидел в той же расслабленной позе, тихо лыбился. Потом поднялся, куда-то пошел, расталкивая, вбуриваясь между телами.
