И тратить, тратить, тратить…"
"На одном из рынков Кидонии он увидел драгоценные ашшурские ковры и остановился там на лишнюю неделю, чтобы мастера-драпировщики украсили ими его каюту. В Сиракузах заказал обшивку для корпуса судна из золоченой меди. Помня случай с римской триерой, он нанял дополнительную охрану и вооружил всех, а себе купил отделанные серебром доспехи римского легата. В Регии, небольшом торговом городке на юге Апеннин, он устроил пир для местной знати, где велел наполнить целый бассейн благородным фалернским вином, а в Эфесе купил белого слона, на котором разъезжал по улицам, наводя восхищенный ужас на горожан.
Дальше на запад – Сардиния, Генуя, Массилия Галлийская…
Камень в зубах льва испускал острые красно-зеленые лучики каждый раз, когда начиналась его игра, кости всегда ложились так, как ему было надо. И не только кости… Девушки, замужние женщины, почтенные хранительницы семейного очага сходили с ума, видя блеск золота, серебра и драгоценностей. Возможно, дело было не только в богатстве Модуса, в его молодости и привлекательности.
Стоило только поманить пальцем, как дочери и жены влиятельных людей, уважаемых горожан, привыкшие к роскоши и обожанию, сами прыгали в его постель, словно кто-то невидимый давал им пинка. Дочь городского казначея в Галикарнасе после шумной оргии, устроенной Модусом, сбежала с ним на Крит (где он поспешил от нее отделаться). Жена наместника в Эфесе пыталась покончить с собой, едва он сообщил ей, что покидает город. Гетера из Никополя, прекрасная Лукиана, сопровождала Модуса до самых границ Галлии – пока он не сбагрил ее в порту какому-то проигравшемуся в пух и прах римскому центуриону, просто в качестве утешения.
Но отношения с Квентином становились все хуже и хуже. Чем ближе была Британия, тем больше Квентин раздражал его. Скоро, совсем скоро они вернутся домой, где каждый из них снова займет свое место в сословной иерархии: один – знатный господин, представитель влиятельного рода, а другой – сын пивовара, пусть и с кучей денег.
Но дело даже не в этом. Ведь именно благодаря ему, Модусу, они получили возможность вернуться домой. Иначе Квентин до сих пор работал бы в пекарне у Захарии, оставаясь рабом, ничтожеством. Скажет кто-нибудь ему спасибо за это? В это Модус не верил. Вместо того чтобы в благодарность за избавление вечно служить ему и всячески угождать, Квентин лишь косо смотрит, как Модус выигрывает, и упрямо требует, чтобы тот перестал относиться к нему как к рабу.
