Он стоял на другой стороне террасы, в тени колонны, и смотрел на нее с потрясением и тоской, словно громом пораженный. Было больно. Ей было так больно стоять напротив него и знать, что она не может подойти к нему, не может прикоснуться к нему или уйти с ним. Шарлотта отвела взгляд.
Что бы ни происходило вокруг нее, глубоко внутри она всегда помнила, что или один из них, или они оба, могут не пережить этого. Они находились в постоянной опасности, и счастливый исход не был гарантирован. Это знание давило на нее, как вездесущее, сокрушительное бремя.
Она просыпалась с ним и ложилась спать. Оно преследовало ее весь день. Иногда она отвлекалась и забывала, но неизбежно вспоминала, и когда это случалось, страх и тревога пронзали ее, как удар в живот. Ее горло сжималось, глаза наполнялись слезами, а грудь ныла. Несколько мгновений она была на грани слез, и ей приходилось уговаривать себя успокоиться.
Она скучала по Ричарду. Она беспокоилась о нем больше, чем о себе."
"Она поняла, что не создана для такого.
Кто-то может упиваться опасностью и интригами, но она просто хотела, чтобы все было уже сделано. Она хотела, чтобы все закончилось. Напряжение давило на нее, и она чувствовала, как трещит под его зубилом. Чем сильнее давило, тем больше ей хотелось сбежать. Прошлой ночью ей снилось, как она подходит к Бреннану, убивает его и бросается с балкона. Утром она была в ужасе… не от суицидальных фантазий, а потому, что на краткий миг перед тем, как вернуться в реальность, она почувствовала облегчение.
Ей надо было держать себя в руках. Слишком много людей зависело от нее: Софи, Ричард, Тюли… Кстати, о Софи, куда она делась?
Шарлотта обернулась и увидела группу молодых людей, где-то на пороге совершеннолетия, окружавших голубокровного в темно-зеленом камзоле. Он был высоким, светловолосым и поразительно красивым. Он рассказывал какую-то историю, и на его лице было спокойное выражение опытного оратора. Слушатели ловили каждое его слово.
Шарлотта придвинулась ближе, анализируя его жесты.
Не просто кровь, старая кровь. Не адрианглийская, определенно луизианская ветвь — он поднял руку в элегантном жесте, ладонью вверх, указательный палец почти параллелен полу, три других слегка согнуты — явный признак. Придворный этикет Людовика требовал, чтобы в присутствии императора аристократы носили при себе жетон — маленькую серебряную монету с выгравированным на ней изображением, которую держали на цепочке, намотанной на пальцы.
