Даже в футболке и фланелевых пижамных штанах она была мучительно сексуальна. Когда она спала в моих объятиях, положив голову мне на грудь, я думал о тонкой ткани ее одежды и о том, что под ней ничего больше нет. Я думал о том, каково бы это было – снять эту одежду, думал о том, что стану делать после. Я любил ее прекрасную душу и желал ее прекрасное тело. В этом нет ничего низкого. Это естественно.
В результате сон ко мне не шел. Ну и к тому же я днем вздремнул. Когда я не грезил о Сидни, я размышлял о нашем здешнем деле и о потенциально непредсказуемой идее сделать при помощи крови Оливии Нейлу татуировку наподобие алхимиковской.
Все ждали от нас с Сидни успешного решения. Я был вполне уверен, что кровь, насыщенная духом, не причинит Нейлу вреда, так же, как и экспериментальная татуировка Сидни, так что, пожалуй, можно было попытаться. В конце концов, вариантов было не так уж много. Эта идея была не хуже любой другой и не особо меня беспокоила.
Меня действительно беспокоило то, что я стремительно терял контакт с духом.
Когда Соня спросила меня, что я чувствую в пробирке, мне пришлось соврать. Соня – один из лучших пользователей духа, и она отлично отличает правду от лжи, но, к счастью, тогда она была слишком занята, чтобы заметить мою ложь. Правда заключалась в том, что я не способен был увидеть хоть что-нибудь. Я знал, что в крови присутствует дух, судя по наблюдениям Сони и Лиссы, но я не ощущал его. Я не мог больше видеть ауры, и хотя я не предпринимал попыток кого-либо лечить, о результатах тоже можно было догадаться.
Сообщение Джилл об узах было словно ведро холодной воды за шиворот. Вероятность исчезновения духа всегда нависала надо мной, но я никогда не думал о том, какие последствия это будет иметь для Джилл. Джилл объяснила, что хотя она по-прежнему ощущает, что мы связаны, у нее такое чувство, словно между нами опустился занавес, отрезавший мой разум от нее. Это было не так уж плохо. Это означало, что в моей жизни снова появилась приватность и что Джилл будет защищена от проникновения тьмы духа.
И я не мог отрицать очевидное: похоже, теперь я тоже защищен от духа. Я чувствовал себя… хорошо. Мой мир был спокоен. Я не испытывал лихорадочного стремления нарисовать целую картинную галерею за одну ночь, но меня по-прежнему переполняли идеи, которые я на самом деле мог развивать, потому что теперь способен был полностью сосредоточиться. Размышления о «Пинк Флойд» не вели к унынию. Моя любовь к Сидни пылала с той же силой.
Жизнь была хороша.
