– Хорошо, – опять как-то чересчур покладисто согласилась Лена. Шок? Или страх? – Хорошо, что жизнь. Только… А если нас арестуют?
– За что, Лен? – уточнил, уже заруливая на парковку у своего дома и чувствуя, что меня как на две части жестко рвет. Одна, нормальная, адекватная, еще говорит с ней, отчет себе отдает, что надо бы поосторожнее, что Лена сейчас как хрупкое стекло, уязвимая. А вот другая, примитивная, животная, что в кровушке всласть измазалась, злость и страх за нее смывая, требует эту женщину под себя вотпрямсейчас и ни секундой позже.
И похотью мне с каждой секундой глаза застит все круче и плотнее. Откуда во мне такое?
– За… ну, тяжкие телесные, наверное. Сергей же…
Ага, живой. Пусть паскуда живет и на своей шкуре все чувствует.
– Лен… – в лифте отшагнул от нее в дальний угол, ибо чуял: вот она почти грань, предел. Только глазами себе жрать ее себе позволил. – Лен, ты только не пугайся ничего. Во мне. Меня не пугайся такого."
"Ну да, я себя внезапно сам что-то боюсь. Всего за малым не поколачивает, как в лихорадке, ломает от одного взгляда на губы ее, на шею тонкую, на ключицы острые, сквозь тонкую ткань проглядывающие.
Пальцы крючит заграбастать волосы, подставляя ее губы под свои оголодавшие. Не поцеловать – сожрать, отыметь рот в рот. Рвануть ворот, драть чертовы тряпки в клочья, добираясь до кожи, до тела ее отзывчивого. Руками наглыми везде пролезть… Языком весь вкус до капли собрать… Засадить себя по самые яйца, а по ощущениям как целиком внутрь занырнуть…
Я тряхнул башкой, хоть немного сбрасывая морок, когда двери лифта с лязгом разъехались.
– Домой, маленькая, домой, – пробормотал, подталкивая Лену в поясницу. – И никто нас арестовывать не будет. Забудь, и все.
Открыв дверь, пропустил Лену вперед, прилипая мордой к волосам на ее затылке. Вдохнул, откидывая сумку в сторону, и загреб ее обеими руками.
– Миш… – робко выдохнула она.
– Что? – Не надо? Не хочешь? Напугал-оттолкнул?
– Страшно мне.
– Меня боишься? – Надо отпустить ее, надо сесть, поговорить сначала по-людски, но, сука, не разжимаются у меня уже руки.
Захапал, и нет никаких сил отпустить. Не могу я ее отпускать. Брать могу, а отпускать – нет. Нет такой долбаной функции организма больше. Наотпускался, наоставлял, хорош.
– Себя боюсь, Миша, – пролепетала моя инопланетянка, а сама вся обмякла, голову откинула мне на плечо, открывая доступ. А я и рад, уткнулся рожей, открытым ртом по нежной коже, зубами царапнул, языком заласкал и аж дернуло всего от тихого «о-о-ох!».
