Ходят, ездят, патрулируют, хватают всех подозрительных, тормозят на трассе, проверяют жилой сектор… Перемещаться нам сейчас было бы равносильно самоубийству. По опыту знаю: так будет до самого утра, до серого рассвета, когда ночные труды окончательно вымотают военных и стражей порядка и на всех навалится апатия. В этот момент можно (вернее — нужно) перемещаться.
Мы стояли в мёртвой зоне. Понимаю, что это понятие весьма расхожее, но в данном случае оно как нельзя более уместно. Органы знают, что дивизия прочесала свои подступы, каждый дюйм вокруг себя пронюхала собаками, выставила усиление, которое готово стрелять во всё, что движется, и по сути ловить тут нечего.
А дивизия знает, что органы патрулируют окрестности (обычно для этого им даже солдат выделяют — когда случается ситуация наподобие нашей), перекрыли все дороги и всё у них под контролем. На совместных оперативных совещаниях органы и военные распределяют между собой зоны ответственности. Составляют специальный документ — такой совместный план действий при ЧО (чрезвычайных обстоятельствах) на все случаи жизни…
Но, как ни планируй, обязательно найдётся клочок земли, который выпадает из всех зон ответственности.
Типа коридора на узле связи, который до того ничейный, что там замок на дверь поставить некому.
Вот этот клочок как раз и есть мёртвая зона, до которой ни у кого руки не доходят. Такая зона существует всегда. Она, как правило, не одна, бывает несколько таких зон, остаётся лишь правильно вычислить, где они находятся.
Умение это основано на личном опыте и знании методики организации оперативно-розыскных мероприятий, которые Система предпринимает в каждом конкретном случае. Видите, опять всё упирается в мою прошлую принадлежность к Системе. Как ни крути, это очень полезная штука.
Вот поэтому командир группы я, а не Ильяс. Если бы сейчас тут действовал целый батальон таких Ильясов, их, скорее всего, давно бы вычислили и уничтожили…
Посидели мы некоторое время, «обжились», Руденко немного пришёл в себя и попробовал малость права покачать.
Дайте, мол, мне мой телефон (один из трёх, что в сейфе лежали, я при нём их перекладывал в барсетку), я хочу позвонить, удостовериться, что с моей семьёй всё в порядке.
Поскольку с небесами у нас мобильной связи ещё нет, я решил не огорчать товарища и изобразил недоумение: он, что, не знает, что при таких грандиозных поисковых операциях чекисты пеленгуют все телефонные разговоры?
— Потерпи, полковник.
