Осадный лагерь буров под Мафекингом
Ежевечерний концерт подходил к концу. Лев пропел уже почти все песни, включая шутливый рассказ о похождениях охотника, столь популярный среди буров, и мучительно раздумывал, стоит ли исполнять новую песню или нет. Буквально в трех шагах от него рядышком с Максимовым на бревне восседал Де Ветт. Нельзя сказать, что певец испытывал душевный трепет перед прославленным генералом, но кое-какое смущение присутствовало. Некоторое время юноша стоял молча, потом обреченно вздохнул и шагнул вперед.
— Я еще никогда и никому не пел эту песню, — глядя себе под ноги, хрипло выдохнул Троцкий. — Я написал ее для наших братьев-буров, и поэтому в первый раз я исполню ее на африкаанс. Потом я, конечно, спою ее по-русски, — чуть виноватым тоном добавил он. — Если братья-буры…
Не найдя нужных слов, он махнул рукой и, ощущая каждым нервом немую поддержку земляков, повторил свои слова на африкаанс. Дабы не потерять последние остатки решимости, Лев, не дожидаясь, пока стихнет удивленный ропот буров, ударил по струнам.
Один утратил детей и жену,И дом его в крови и огне.А мы свою теряем страну,Вдвойне теряем все и втройне.И наземь пала зловещая тень,И мы идем дорогой потерь.Врага не сдержит и тысяча стен,Но крепость наша — Магерсфонтейн!В поистине мертвой тишине, где даже костер бесшумно рвал собирающуюся темноту, легкий ветерок нес слова дальше и дальше. А певец тряхнул головой, сбрасывая с глаз слипшиеся от пота пряди, и выдохнул в мрачные лица:
Братья буры, будем же героями!Наша верность — лучшая броня.
Кто стреляет в сердце нашей Родины,Должен прежде выстрелить в меня!Внезапно слова второго куплета вылетели из головы. Вспоминая забытые строки, Лев чуть затянул проигрыш и уже собрался с конфузом покинуть импровизированную сцену, как вдруг откуда-то сбоку чеканным ритмом марша ударил барабан. Скосив глаза, насколько это было возможно, Лев взглянул на неожиданного помощника — незнакомого мальчишку с очень мягкими и красивыми чертами лица.
Барабанщик залихватски подмигнул удрученному певцу, и позабытые слова полились сами:
И где мне быть в час печалей и бед?Оставить дом и жить вдалеке?Спроси́те — и покажу я в ответКомок родной земли в кулаке."
"Вокруг по-прежнему царила тишина, спрессованная в единое целое напряженным молчанием буров, и Троцкий, опасаясь наткнуться на отвращение или, что еще хуже, на равнодушие, не смел взглянуть в лица слушателей.
