Вспоминаю, как тяжело было Эдику в своё время, и понадобилось слишком много усилий, чтобы он перестал плакать по ночам.
– Rain, je m'appelle Sophie. Puis-je te parler? (*Рейн, меня зовут Софи. Я могу с тобой поговорить?) – сама стучу в дверь.
Тишина. Каждая секунда кажется вечностью. Уже собираюсь уйти, как слышу: «Войдите!», сказанное на французском.
Глубоко вдыхаю и толкаю дверь."
"Я не раз представляла в воображении Димину дочь. Учитывая, каким красавцем был он сам и ангельскую внешность Джулии, Рейн представлялась мне роковой красоткой.
Юной, неотразимой, сногсшибательной. Но я никак не ожидала увидеть тонкую, заплаканную девочку. Рейн походила на двенадцатилетнего подростка: угловатая, робкая, пугливая. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на меня огромными глазами, красными от слёз.
– Привет, – ещё раз сказала на её родном языке.
– Вы говорите по-французски? – Рейн была удивлена.
– Немного, – скромно ответила ей.
– Нет. У вас чистое произношение! – возразила она, но тут же стушевалась.
– Извините.
Что ж, по крайне мере, мы нашли одну общую тему. Видимо, Рейн боялась, что не сможет общаться со своим отцом, так как Джулия ей наверняка сказала, что Дмитрий живёт в России.
– Не извиняйся. У меня был учитель – француз, и он любил повторять: «Je ne comprends pas!» (*не понимаю!), если я неправильно произносила какой-нибудь звук, и делал вот так… – Я взмахнула руками, изображая своего репетитора, которого Роберт специально вызвал из Марселя.
Рейн заморгала и зависла.
– Он вас ругал?
– Да. Исключительно на французском. И первое, что я считала очень ругательным было: «Mes pauvres oreilles!» (*Мои бедные уши!).
Рейн улыбнулась.
– Но это же не ругательно!
– Но я же этого не знала, – улыбнулась ей в ответ. – Я могу сесть?
– Да. Конечно. – Ответила Рейн, опуская ноги. Она засунула руки под них и тяжело вздохнула.
– Рейн, мне так жаль.
– Я до сих пор не могу поверить, что мамы нет, – призналась девочка.
– Всегда больно терять тех, кого любишь. Мне было двадцать лет, когда погибли мои родители.
Рейн недоверчиво на меня посмотрела.
– И тоже никого не осталось?
– У меня остался брат. Ему было десять и мне пришлось устроиться на работу, чтобы его не забрали в детский дом.
– А у меня никого нет. Бабушка и дедушка от меня отказались, когда узнали, что я им неродная.
– Ты это помнишь?
– Да. Хотя и говорят, что в пять лет ничего не запоминается. Бабушка обозвала маму некрасивым словом, и больше я её не видела.