Или мы увидимся с тобой лет через десять. Если ты выживешь. Знаешь, каково это — спать и ждать, что тебя пырнут заточкой? Или скрутят и оттрахают всей камерой? Каково знать, что где-то лежит при смерти твоя мать, а ты, сука, ничего не можешь с этим поделать? Но самое обидное — это знать, что ты не виновен! Хотя тебе это не грозит.
Смотрю на Кострова. Он хватается за сердце и падает на кресло.
— Я хочу, чтобы ты знал, почему я так поступил, — произношу твердо, чеканя каждое слово.
— Это уже не имеет значения, — равнодушно произносит Костров и другой рукой подливает себе виски в стакан.
Решил утопить горе в бутылке. Слабак!
— Для меня имеет, — жёстко говорю я. — Где твоя старшая дочь?
Вижу, что мой вопрос сразу же отрезвляет его. Он поднимает на меня испуганный взгляд.
— Лейла, — уточняю. — Где она?
— Откуда ты знаешь? Про Лейлу?
— Десять лет назад твоя старшая дочь оговорила меня, обвинив в изнасиловании. Она хотела денег. Много денег. Чтобы отказаться от показаний. У меня таких денег не было. И я стал тем, кто сейчас стоит перед тобой.
— Нет. Не может быть, — он машет рукой, как будто пытается прогнать морок. Туман из прошлого.
Но я — не привидение. Я — реален и я пришел к нему за долгом.
— У тебя два дня, — говорю я. — Через два дня ты либо выплачиваешь мне все суммы, причитающиеся по векселям, либо приводишь Милану. Если этого не произойдет, на третий день за тобой придут.
Бросаю на него последний взгляд. Как же он жалок.
Внутри я ликую. Месть почти удалась. Осталась ее самая приятная часть.
Еще два дня. И я получу полную сатисфакцию.
Костров так и сидит в кресле, опустив голову. В его руке стакан, но он так и не отпил из него.
Выхожу из квартиры, оставляя его наедине со своими мыслями.
25. Милана
Когда я слышу уже знакомый ненавистный тембр, ноги сами ведут меня к двери отцовского кабинета.
Крадусь на цыпочках, потому что, только оставаясь незаметной, я смогу узнать все. Уверена, отец не расскажет мне. А я должна знать. Это касается мамы. Всей моей семьи. И меня.
Теперь отчётливо понимаю, что это касается, прежде всего, меня.
Дверь в отцовский кабинет почти закрыта. Поэтому я слышу не все. Лишь когда мужчины повышают голос, улавливаю суть разговора.
Долги? Какие ещё долги?
Вдруг до меня доносится мое имя. Теперь уже прикладываю ухо к двери.
То, что я слышу, заставляет меня вздрогнуть. Меня требуют как вещь. Предлагают мною расплатиться с каким-то старым долгом.
Закрываю рот ладонью, чтобы подавить рвущийся наружу крик.
